— Я помню, — сказал генерал, — что девочку нашел и воспитал учитель, а затем ее похитил из пансиона господин де Вальженез. Этот пансион находился в Версале. Об этом я должен был вспомнить?
— Нет, генерал, это факты, это история, а я хочу услышать лишь о небольшой подробности. Но именно в ней мораль всего этого дела. Призовите же на помощь свою память, прошу вас.
— Я не знаю, что вы хотите мне сказать, друг мой.
— Ну хорошо. Я попытаюсь направить вас по правильному следу. Что сталось с молодыми людьми?
— Они уехали за границу.
— Отлично! Они действительно уехали, и вы, генерал, дали им денег на дорогу и дальнейшую жизнь.
— Не будем об этом, мой друг.
— Как вам будет угодно. Но так мы подошли к интересующей нас подробности. «Меня мучают угрызения совести, — сказал я вам, когда молодые люди уезжали, — рано или поздно родители девушки объявятся; если они знатного происхождения, богаты, могущественны, не упрекнут ли они Жюстена?» А вы ответили…
— Я ответил, — торопливо перебил его генерал, — что родителям девушки не в чем упрекать человека, подобравшего девочку, которую сами они бросили, вырастившего ее как сестру и спасшего ее сначала от нищеты, а затем от бесчестья.
— Я тогда прибавил, генерал… помните мои слова: «А если бы вы были отцом девочки»?
Генерал вздрогнул. Только теперь он взглянул правде в глаза и окончательно все понял.
— Договаривайте, — попросил он.
— Если бы в ваше отсутствие вашей дочери грозила опасность, которой избежала невеста Жюстена, простили бы вы молодому человеку, который вдали от вас распорядился судьбой вашей дочери?
— Я не только обнял бы его как зятя, о чем я вам уже говорил, друг мой, но и благословил бы его как спасителя.
— Именно это вы мне тогда и сказали, генерал. Но готовы ли вы повторить эти слова сегодня, если я вам сообщу: «Генерал, речь идет о вашей собственной дочери»?
— Друг мой! — торжественно проговорил генерал. — Я поклялся в верности императору, дал ему слово жить и умереть за него. Умереть я не мог: я живу ради его сына.
— Ну что ж, генерал, живите и для своей дочери, — сказал Сальватор, — ведь именно ее спас Жюстен.
— Значит, прелестная девушка, которую я видел в ночь на двадцать первое мая, и есть… — начал было генерал.
— … ваша дочь! — договорил за него Сальватор.
— Моя дочь! Дочь! — опьянев от радости, воскликнул генерал.
— О, друг мой! — воскликнул Сарранти и пожал генералу руку, от всей души разделяя его радость.
— Однако убедите меня, друг мой, — попросил генерал, все еще сомневаясь, — что поделаешь, не так-то легко поверить в свое счастье! Как вы, я не скажу узнали, но убедились во всем этом?
— Да, понимаю, — улыбнулся Сальватор, — вы хотите услышать доказательства.
— Но если вы были уверены в том, что сказали мне теперь, почему же вы молчали до сих пор?
— Я хотел сам окончательно во всем убедиться. Ведь лучше было выждать, чем напрасно рвать вам сердце! Как только у меня выдался свободный день, я поехал в Руан. Там я спросил кюре из Ла-Буя. Оказалось, что он уже умер. Его служанка рассказала, что за несколько дней до этого из Парижа приезжал господин, судя по выправке военный, хотя одет был как буржуа. Он тоже спрашивал кюре или кого-нибудь, кто знал о судьбе девочки, воспитывавшейся в деревне, но вот уже пять или шесть лет как исчезнувшей. Я сразу догадался, что это были вы, генерал, и что ваши поиски оказались бесплодными.
— Вы совершенно правы, — подтвердил генерал.
— Тогда я узнал у тамошнего мэра, не осталось ли в деревне людей с фамилией Буавен. Мне сообщили, что в Руане живут четверо или пятеро Буавенов. Я побывал у всех них по очереди и в конце концов нашел одну старую деву, получившую небольшое наследство, мебель и бумаги своей двоюродной бабки. Эта старая дева заботилась о Мине в течение пяти лет и знала ее отлично. Если бы у меня и оставалось еще сомнение, оно сейчас же рассеялось, когда она отыскала письмо, которое я вам показал.
— Да где же мое дитя? Где моя дочь? — вскричал генерал.
— Она или, точнее, они — отныне вам следует, генерал, называть их во множественном числе — сейчас в Голландии, где живут каждый в своей клетке, напротив друг друга, как канарейки, которых голландцы подвергают тюремному режиму, чтобы заставить их петь.
— Я еду в Гаагу! — объявил генерал и поднялся.
— Вы хотели сказать: «Мы едем!», не так ли, дорогой генерал? — уточнил Сарранти.
— Сожалею, что не могу поехать вместе с вами, — заметил Сальватор. — Увы, политическая ситуация в настоящее время чрезвычайно сложна, и я не могу уехать из Парижа.
— До свидания, дорогой Сальватор; как видите, я прощаюсь не навсегда. Однако, — нахмурившись, прибавил генерал, — я должен нанести перед отъездом визит, даже если он меня задержит на сутки.
Взглянув на грозно сдвинутые брови генерала, Сальватор все понял.
— Вы знаете, кого я имею в виду, не так ли? — продолжал г-н Лебастар.
— Да, генерал. Но этот визит много времени не потребует: господина де Вальженеза сейчас в Париже нет.
— Я его дождусь! — решительно заявил генерал.
