— Ладно, пошли, — вздохнула она. — Машенция, чего ты там возишься, вылезай.
Из машины выскочила высокая худенькая девочка в нарядном бархатном платьице и лаковых туфельках. Лицом она почти в точности повторяла мать, только волосы были светлые.
— Мама, а тетя Марина здесь? — В голосе девочки звучала надежда.
— Ну конечно, здесь, — ответила Света и взяла дочку за руку.
— Ну что, готовы? — Даниель закрыл машину.
— Готовы! — серьезно отрапортовала Маша.
— Тогда пошли.
— О-о, это кто же к нам пришел? — послышался из толпы радостный голос.
Маша сделала стойку.
— Ну, что смотришь? Не узнаешь? Беги скорее сюда!
На другой стороне улицы, приветственно раскинув руки, стояла Марина.
Маша радостно подпрыгнула и нетерпеливо затопала ножками. Светлана крепко держала ее за руку.
— Мама, пусти! — Маша с силой вырвала руку и ринулась через дорогу. Подлетев к Марине, она с ходу бросилась в ее объятия, плотно обхватила руками и ногами и замерла.
— Ты что делаешь? — Света бросилась следом. — Здесь же дорога!
— Да ладно тебе, — добродушно усмехнулась Марина, — машин-то нет, — и поцеловала девочку в волосы.
— Это сейчас нет, — продолжала размахивать руками Света, — а через минуту могут появиться! Ребенок должен знать, что через дорогу нужно переходить только на светофоре. А ну, слезай! — приказала она Маше.
Девочка еще крепче обхватила Марину и, уткнувшись ей носом в шею, обиженно засопела.
— Слезай, говорю! Сколько раз повторять?
— Schatz[11], успокойся, — услышала она голос мужа. — Ничего страшного не произошло. По этой улице и днем-то одна машина в час проезжает.
Света очнулась. Она вдруг увидела себя со стороны — вот она вся как на ладошке, со всеми ее чувствами и переживаниями. Фурия в припадке бешенства. А напротив Марина — спокойная и сдержанная. Все эмоции под крышечкой, как пар в кастрюльке, и только крышка слегка звенит и вздрагивает.
— Ладно, не хочешь — не слезай, — сказала Света, с трудом подавив в себе порыв бешенства. — Пошли, нам нужно с людьми поздороваться. Уже семь. Впускать надо. Там на дверях кто-нибудь есть?
— Есть.
— Кто?
— Федя.
— Кто-о?!
— Федя, мой муж.
— Марин, ты что, совсем спятила?
На это Марина уже ничего не ответила. Она величественно повернулась и пошла к выходу, унося на руках Машу.
Публика, собравшаяся перед входом, отчетливо делилась на две части: справа группа спокойных, хорошо одетых людей со сдержанными манерами и тихими улыбками на невыразительных лицах. Слева — шумная, похожая на стаю встревоженных воробьев толпа, слегка потрепанная, но искрящаяся той нагловатой веселостью, которая исходит от смущения. Эти две группы — две культуры — никак не желали смешиваться, словно ими руководили те же химические законы, которые не позволяют маслу раствориться в воде.
Наконец двери открылись, и приглашенные стали стекаться ко входу, как две реки в одно русло. На пороге их встречал Федя. Весь красный от страха и волнения, он протягивал к гостям руки, как нищий на паперти. Завладев очередным билетом, торопливо надрывал его и переводил умоляющий взгляд на следующего гостя.
— Душераздирающее зрелище… — пробормотала Светлана и вошла внутрь.
Увидев своих знакомых, направилась к ним. Начались приветствия, рукопожатия. Света выполняла привычную роль хозяйки салона, когда к ней подошли Марина с Машей.
— Свет, пусть Маша у тебя останется, мне переодеться надо.
— Зачем? Ты же одета.
— Не могу же я в таком виде на сцену…
— А ты на сцену собралась?
— Ну конечно. Приветственное слово кто-то должен сказать.
— Должен, — согласилась Света. — Когда начинаем?
— Через десять минут. Ты пока загоняй народ в зал.
Зал оказался большим квадратным помещением без сцены. Все пространство было заставлено столами с маленькими горшочками искусственных цветов посередине. Вдоль стен стояли столы с угощением, бумажными тарелками и пластмассовыми вилочками. Обстановка напоминала «Голубой огонек» в приюте для бездомных. Русская часть публики, побросав сумки, заняла разом места получше и ринулась к столам с едой, немцы спокойно расселись на свободные места и стали ждать. Где-то сбоку открылась маленькая дверь, и оттуда вынырнула Марина. На ней было красное платье, сильно смахивающее на балетную пачку — жесткий корсет стягивал прямоугольный торс, пышная юбка зонтиком едва прикрывала круглые, как электророзетки, колени. На сильно оголенные плечи и грудь была стыдливо наброшена русская шаль.
— Дорогие друзья, — гаркнула Марина. Звук, усиленный неправильно настроенным микрофоном, секирой полоснул поверх голов зрителей. Публика вздрогнула. Какие-то умельцы бросились к микрофону, началась возня с аппаратурой. Минут через двадцать можно было начинать представление. Марина пожертвовала вступительным словом и, коротко объявив номер, удалилась.
