Хорек отвел в сторону беспокойный бегающий взгляд и не ответил. Смотрящий усмехнулся – он понимал и так: место старшины карантина вскоре станет вакантным.
– Бекас! Тебе бы надо на него посмотреть.
– На кого? – удивился смотрящий.
– На опущенного. Он не такой. Не такой, как все. Зверь на него чего прыгнул-то? Тот на смерть его проклял.
– Это как? – удивился смотрящий. – Что значит «проклял»?
– То и значит. Помрешь, сказал, мучительно, уже скоро. Я как услышал, меня продрало всего, будто стакан водки залпом огрел. Он их, считай, приговорил, обоих.
С минуту Бекас осмысливал сказанное.
– Хорошо, – кивнул он наконец. – Сделай мне разговор с ним. В комнате для свиданий. И чтоб ни одна гнида не знала.
– Гаврилов, значит, – начальник колонии полковник Лисичанский аккуратно перелистывал страницы уголовного дела. – Из молодых, да ранних. Умышленное убийство с отягчающими. Потерпевшая – Евдокимова Людмила Степановна. Судья. Черт, да я, кажется, ее знал. Та еще штучка. Была.
– И я знал, – старший лейтенант Никитенко нахмурился. – Дело Ильясова помните? У нас отбывали трое свидетелей.
Полковник скривился. Ильясов с подельниками обвинялись в разбое и вымогательстве. Всех признали невиновными и освободили из-под стражи в зале суда.
– Я ж говорю, та еще штучка, – укоризненно покрутил головой Лисичанский. – Эка, однако, этот Гаврилов ее… Зарезал, вырвал из груди сердце и раздавил. Ногами растоптал. Ни с того ни с сего, считай.
– Мне он тоже угрожал, – подал угрюмую реплику старлей. – И тоже ни с того ни с сего. Чашу какую-то приплел. Сказал, почти полная. Зарежут, сказал, если плеснет через край.
– И что? – заинтересованно спросил полковник.
– Да врезал ему пару раз за такие слова.
Полковник побарабанил пальцами по столу.
– Тут у меня был Бекас, – сказал он задумчиво. – И тоже интересовался Гавриловым. Исподволь так, невзначай. Дело просил ему показать. Полистал и ушел.
Старлей нахлобучил фуражку, козырнул и тоже ушел. Что-то поганое во всем этом есть, размышлял он, пока неспешно вел к дому видавший виды «жигуль». Сердце вырвал, надо же, каков поганец. А мне обещал выпустить кишки, сученыш. Или, дескать, другие выпустят.
Никитенко припарковал «жигуль», закурил и побрел к дому по узкой асфальтовой дорожке, едва освещенной единственным фонарем с разбитым плафоном. На лавке, где днем сводили сплетни окрестные старухи, сейчас горбился расхристанный мужик в надвинутой на глаза кепке. Явный ханурик, судя по прилипшему к нижней губе окурку и пустой бутылке из-под портвейна с надетым на горлышко стаканом.
– Здорово, начальник. Узнаешь?
Старлей сбился с ноги, остановился, отступил в темноту и мазнул пальцами по кобуре. Он узнал мужика, которого лет шесть назад изуродовал в подсобке, когда тот был еще подростком. Выдернуть оружие Никитенко не успел – сзади шарахнули тяжелым в затылок. Старлей упал лицом вниз, перекатился, вскочил на ноги и нарвался на нож. Лезвие пробило пах и, вспоров живот, застряло в грудине.
– Рвем когти!
Никитенко рухнул навзничь. Скорая подкатила, когда он был еще жив, тщетно пытаясь окровавленными руками запихать вовнутрь вывалившиеся кишки.
– Это ты, значит, людей проклинаешь? – с прищуром глядя опущенному в глаза, осведомился смотрящий. – Знаешь, кто я?
– Догадываюсь.
Бекас внимательно оглядел дружелюбно и радостно улыбавшегося ему паренька с невинным мечтательным взглядом. Стало ясно, что имел в виду похожий на хорька карантинщик, когда говорил, что тот не такой, как все. Страха в пареньке не было ни на грош, и угрюмой затравленности загнанного в ловушку зверька тоже не было – это на следующий-то день после издевательства и побоев. Бекас ощерился, вывалил на стол боксерские, со сбитыми костяшками и татуированными пальцами кулаки.
– Ты скалиться-то на меня брось, – буркнул он. – Одно мое слово, и тебя на ремни порежут. Детдомовский?
– Можно сказать и так.
– А можно, значит, и по-другому? Вдело я твое заглянул. За что ты судью грохнул?
– Ее чаша давно переполнилась.
Бекас скептически усмехнулся.
– А как насчет Никитенко? – небрежно бросил он. – Старлея, который тебя оформлял. У него вчера тоже переполнилась чаша?
– Зачем вам? Впрочем, вы угадали.
Паренек внезапно перестал улыбаться. Закаменел лицом, посерел кожей. Рот растянулся, будто по нему полоснули ножом, глаза сузились и глядели теперь исподлобья. Бекас вздрогнул от неожиданности – перед ним сидел не безобидный и жалкий петушок, а матерый урка, уродливый, решительный и жестокий.
– Твоя чаша наполовину пуста, – проговорил он. – Но и полна тоже наполовину. Ты сильно рискуешь, блатной, когда подливаешь в чашу больше субстанции, чем поглощает из нее мироздание.
Бекас подавил в себе порыв пустить в ход кулаки. В отличие от предшественников, ни за психа, ни за наглеца он этого малолетнего убийцу не принял. Смотрящий понял – чутьем понял и осознал умом, – что имеет дело с существом опасным. Смертельно опасным. Возможно, гораздо более опасным, чем он сам.
