Грудь профессора вздымалась и опускалась под поршнем тяжелого дыхания. Цитатник зашептал пересохшими губами:
– Умереть очень просто, но иногда раньше, чем умереть, приходится пережить большие неприятности…[29]
Цитатник переложил садовую пилу в другую руку достал нож и занес его для удара. Эксперимент начинается, профессор.
– Omnia orta cadunt.[30]
Произнесенная стариком фраза оглушила. Вибрирующий звон сдавил виски, Алексей инстинктивно зажал уши руками – не помогло. «Omnia orta cadunt», – принялись повторять голоса. Женские, мужские, голоса детей, голоса его жертв. Твердили наперебой фразу, которую Алексей, казалось, слышал раньше – в прошлой жизни. Зачем, зачем они ее повторяют?!
Алексей изо всех сил зажмурился и закричал. Голоса стали громче. Позади, будто прячась за всеми, говорил кто-то еще. Профессор… тот профессор – из его детства. «Убьешь себя, когда услышишь это, – убеждал профессор. – Убьешь себя, когда услышишь это». «Omnia orta cadunt», – повторяли голоса. «Убьешь себя, когда услышишь это». Старик улыбался.
«Omnia orta cadunt», – смиренно произнес вместе со своими жертвами Цитатник.
Лезвие было холодным и острым. Прежде чем звякнуть о пол, оно оставило на шее идеально ровную, красную трещину. Ноги сделались ватными, словно лишенными костей. Алексей бросил на профессора туманный взгляд и рухнул между сиденьями перевернутого автобуса.
Упал в безголосую ночь.
В фантомное спасение.
Дом. Наконец-то он дома.
А красно-белую песнь тайги можно считать сном.
Ему удалось освободиться от веревки – сиденье не было привинчено к полу, в этом катастрофа сыграла профессору на руку Он спасся – случайная встреча с прошлым закончилась жизнью. Эксперимент надо довести до конца, а риск всегда остается риском.
Милицейский «уазик» подобрал его на трассе – искали пропавший автобус. Объяснения, проверка по месту, долгие часы в следственном отделе… все это позади, в заснеженных сновидениях.
Маньяк мертв, сердце старика еще бьется.
Разувшись, профессор прошел в зал, к окну. Через приоткрытые жалюзи проникал мутный свет вечернего неба. В комнате пахло затхлостью и одиночеством. Хорошие запахи – квартира скучала по нему.
Широкий подоконник был заставлен невысокими горшками. В глиняных и пластиковых емкостях цвели фиалки, три крайние плошки пустовали, в двух одноразовых стаканчиках прорастали листья.
Профессор нашел взглядом больное растение – на самом деле пораженных фиалок было несколько, но одна страдала больше остальных – и взял глазурованный горшок. Листья и стебли покрывала белая с черными точками паутина налета.
– «Мысль трусит к цели, как бобик: то, как подобает псу, погрызет старую обглоданную кость, то погонится за перышком, то понюхает обсиканную фиалку». Это, мой дорогой ученик, из твоего любимого Ежи Леца. – Старик просунул свободную руку под листья, сжал в кулаке основания цветоножек и потянул вверх.
На линолеум посыпались комья земли. Профессор чертыхнулся и пошел на кухню, держа цветок над глиняным горшком.
Сорванная фиалка пахла упреком: густо, надрывно. Бледно-голубые цветки осудительно покачивались. В автобусе он сказал «Альберту», что ему жаль… Сожалел ли он в действительности?
Только о времени, которого оставалось все меньше. Выборка лишь недавно стала давать результаты. Альберт – четвертый. Четыре «положительных» результата из пяти отслеженных «фиалок».
До Альберта был Рон. Профессор нашел его случайно, по газетной статье о «Хабаровском душителе».
Он бросил цветок в мусорное ведро и вернулся в зал – к подоконнику, на который рядом с пустыми плошками поставил горшок с землей.
Четыре из пяти. Два «плюса», выправленных на «минусы», и два «минуса», превращенных в «плюсы». Это определенно успех, дающий право пускай робко, но утверждать, что длительное гипнотическое внушение на пару с экспериментами по подмене идеалов способно принести плоды в долгосрочной перспективе. Новые мысли, убеждения, взгляды и нравственные нормы можно внедрить очень глубоко, сделать остовом измененной личности. Светлой или темной – неважно. Человек с гипертрофированной отзывчивостью к чужим бедам или маниакально-депрессивный садист – зависит от исходного кодирования, от окраса постгипнотических приказов.
Код, помещенный в память подопытного, спустя десятилетия продолжал формировать требуемые реакции и поведение. Но главное заключалось в другом. Он – профессор – сумел изменить чужие судьбы, развернуть их на сто восемьдесят градусов, точно ветер послушный флигель. Он долго нашептывал Альберту и другим их будущее – и оно исполнилось.
Он обыграл внешнюю реальность. Создал условия для предельной концентрации потенциальных факторов, формирующих будущую личность. И если эти факторы порождают маньяка, значит, их можно отслеживать и нивелировать. Появление маньяка – контролируемо и обоснованно.
