– Не переживай, моя хорошая, тебе просто мерещится. Ничего нет. Ничего здесь нет.
Он повернул колесико еще раз. Фитиль по-прежнему не загорался.
Еще раз. Еще. Еще. Еще.
Существо зашевелилось. Черные лепестки раскрывались все шире и теперь шипели так громко, что в этих звуках тонул весь мир.
Щелк!
Щелк!
Огонь…
Мужчина сунул пламя в опутанные черным облаком волосы.
Когти заскрежетали и стали яростно вырываться из горящего плена, выдергивая из головы клочки обламывающихся проволочных нитей. Женщину дернуло вместе со стулом назад – она ударилась об угол стены и завопила от боли, перебирая по полу ногами и хватаясь перевязанной рукой за острые, словно бритвы, отростки.
Из порезов текли липкие тугие ручейки. Клочки марлевой повязки падали на пол, пропитанные кровью.
– Здесь ничего нет! – кричал мужчина, схватив копошащуюся тварь. – Все хорошо, милая! Держись! Слышишь, держись!
Изо всех сил он рванул облако на себя, и оно оторвалось от потолка, шлепнувшись тяжелой мясистой тушей в коридор. Его чудовищные отростки стучали по полу, словно просмоленные канаты, и из них выпадали обгоревшие волосы, которые тут же слизывались мокрыми черными лепестками.
Пасти на боках захлопывались и жевали ненавистную тонкую проволоку.
К-а-ж-д-о-г-о.
Где-то здесь чернильное пятно мальчика. Совсем рядом. О-о-о, мальчик умеет делать больно так, как никто другой. Его руки умеют включать черный электрический насос, и этот звук сводит с ума.
Вырвать. Раздавить. Разрезать на куски.
Отростки потянулись в комнату, закрывая за собой дверь. Когда-то давно здесь был ключ, но существо теперь могло справиться с дверью и без ключа: всего-то и надо, что залезть когтями в замочную скважину, выдернуть пружину – и металлический брусок сам собой провалится в прорезь деревянной перегородки.
Я смотрел его глазами – жадными, жестокими.
Они остановились на коричневой шерстяной твари, ощетинившейся остриями ворсинок, и там, под нею, всхлипывал маленький сжавшийся комок страха.
Чернота сгустилась, сквозь нее проступили очертания волчьих пастей, глядящих в пустоту комнаты с застрявшими среди обоев детскими криками. Мохнатые лапы опустились на пол. Дымчатый хвост двигался сам собою, будто не принадлежа существу: с него свисали плети сверкающих от слюны раздвоенных языков.
Мальчик испуганно подтянул под себя ноги. Он понимал: злая тучка может пролезть через любую щелку, и тогда я не смогу его защитить. Его руки плотнее стягивали мои бока.
Нет ли где-нибудь дуновения ветра?
Вместе с ветром может прийти дымчатая липкая смерть: вползет страшными пальцами-карандашами под кожу, и сколько бы он после этого не кашлял, бесцветный воздух никогда не покинет его горло.
Когтистый хвост подкрался к нам и воткнулся в бок надувной кровати. Оттуда хриплым мокрым стоном потянулся освобожденный воздух.
Мальчик схватил мои расползающиеся края и закричал:
– Уходи, тучка! Уходи! Пожа-а-алуйста!
Волчья шкура зашевелилась. Из морды, разделенной двумя пастями, капали дымящиеся завитки слюны, корчились в агонии на полу и ползли назад, чтобы воткнуться иголками в сложенную из теней лапу и забраться внутрь.
Я услышал грохот шагов за дверью. Прыжок – и на нее навалилось что-то тяжелое. Хлипкая деревянная перегородка не выдержала, проломилась, и в комнату упал мужчина.
Быстро поднявшись на ноги, он уставился на стоящего перед ним зверя.
Никогда раньше я не видел его таким.
Он не испытывал страха перед чудовищем. Весь страх пропал тогда, когда он понял, что готов остаться здесь навечно, лишь бы его жена и сын больше не страдали и не хотели уезжать из дома.
Волк повернулся к нему оскалившейся пастью, и его хвост задел мой краешек.
Больше ты никому не сделаешь больно.
Слышишь, никому!
И еще – прости меня, потому что я не умею по-другому.
Одна за другой мои ворсинки впились в черное дымчатое тело, за доли секунды полностью обхватив его, поймав, словно муху, залетевшую в паучью сеть.
Шерсть стягивала существо огромной липкой лентой. Скручивала, словно мокрую тряпку.
Коричневые клыки разгрызали тонкую черную кожу, и из нее сочилась кровь.
Обычная, красная.
Она пропитывала мою ткань и растекалась по полу бесформенной багряной лужей, оставляя блеклые разводы там, где корчившаяся в агонии тварь извивалась и колотила в страхе хрипящими отростками.
Она кричала.
Она плевалась тугими бурыми сгустками, но моя шерсть продолжала резать и потрошить свою добычу.
– Боже мой… – произнес мужчина. – Одеяло… оно… поедает его…
