По краям зрения мелькали скособоченные постройки, груды мусора и ржавые снегоходы, но я не обращал на них внимания. Впереди маячила наша цель: темно-зеленый грузовик «Урал» с кузовом, крытым брезентом.
Мы подлетели к железной махине. Колесные арки доходили мне до плеч, от металла несло холодом. Последние дни температура воздуха болталась около нуля, и я надеялся, что нам удастся завести грузовик без разогрева.
– А кто поведет? – выдохнула Зорина.
Я взглянул на Фокина. Однажды во время посиделок он рассказывал мне байки из молодости, и одну из его историй я запомнил: в армии он служил шофером санитарного грузовика. Педиатр, словно прочитав мои мысли, кивнул:
– Я на таких катался! Забирайтесь!
Илко держал кабину «Урала» открытой: в тундре глупо бояться угонов. Оглядываясь, не бежит ли зверь, мы вскарабкались на грузовик. Я сел у окна на пассажирское место, Зорина – посередине, а Фокин устроился на водительском сиденье. Педиатр потер руки, вспоминая старые рефлексы, уверенно пощелкал ручками на приборной доске и завел двигатель: к нашему счастью, Илко никогда не убирал ключ зажигания из замка.
Зафырчал мотор, завибрировала кабина. С ревом мы тронулись с места. Я посмотрел в зеркало: мы удалялись от Нюртея, оставляя поселок – и наших мертвых друзей – во власти мрака и кровожадного зверя.
Алена встретила меня с агукающим свертком на руках: малышу недавно исполнилось три месяца. Я поставил рюкзак на пол и посмотрел на жену с ребенком, едва сдерживая радость. Как же сильно я соскучился!
– А вот и наш папочка вернулся! – воскликнула Алена.
Ее глаза лучились счастьем. Алена улыбнулась мне и состроила смешную рожицу младенцу. Малыш засмеялся. Я подошел ближе, желая наконец-то увидеть лицо сына.
На руках Алены в ворохе пропитанных кровью пеленок покоилась голова Гаврилова: пустые глазницы, перекошенный оскал, содранная кожа.
Я вздрогнул – и проснулся. Потребовалось еще несколько секунд, чтобы понять: грузовик стоял на месте. Исчезла привычная вибрация кабины, а пейзаж за окном не двигался: впереди простиралась бесконечная тундра, залитая холодным сиянием луны. Чем дальше мы уезжали от Нюртея, тем яснее становилось небо, и последние два часа наш путь пролегал под иссиня-черным куполом, сверкающим острыми звездами. Снежный покров отражал лунный свет, и ночь походила на сумерки.
Фокин, бесшумно барабаня пальцами по рулю, всматривался куда-то вправо. Рядом, уронив голову на плечо, посапывала Зорина. Между бровей пролегла складка, глазные яблоки подергивались под темными веками: ей снился кошмар.
– Почему мы встали? – прошептал я и кинул взгляд на экран старенького GPS-навигатора возле лобового стекла.
Путь к Лабытнанги лежал напрямую по тундре, и до поселка оставалось двести сорок километров пути. Учитывая, что «Урал» полз как черепаха по кочкам и топям, к цивилизации мы добрались бы к утру. Но сейчас на экране навигатора точка, обозначающая наше местоположение, отклонилась вправо от прямой линии, ведущей к Лабытнанги.
– Хочу кое-что проверить, – ответил Фокин.
Он взял топор и открыл скрипнувшую дверь. Зорина проснулась.
– Что случилось? – сонно моргая, спросила она.
– Оставайтесь здесь, скоро вернусь, – приказал Фокин, выбираясь наружу.
– Вы с ума сошли? – я схватил ружье и, распахнув дверь со своей стороны, вылез из кабины. – Одного я вас не пущу.
Фокин обошел капот «Урала» и остановился в желтом свете фонарей.
– Хорошо, пойдем. Кое-что покажу, – сказал мне педиатр, а затем обратился к Зориной: – Светлана, оставайтесь в кабине и заприте двери, мы скоро вернемся. Грузовик отъехал от Нюртея на большое расстояние, бояться нечего.
Фокин, держа топор в опущенной руке, зашагал во мглу – уверенно и быстро, будто точно знал, куда лежит его путь. Я глянул на Зорину – девушка таращилась на меня испуганным взглядом, – ободряюще улыбнулся ей и выпрыгнул из кабины.
Сапоги чавкнули в жиже из подтаявшего снега. Я потопал за Фокиным. Под ногами пружинил упругий мох, лицо обдавало свежим ветром, порывы которого изредка доносили сладковатый запах гнили.
Глаза привыкли к полумраку, и я различил жуткую картину: вокруг, насколько хватало взора, расползались хаотичные ряды из длинных ящиков, сколоченных из потемневших от времени досок. У многих конструкций высились палки, украшенные колокольчиками или цветными тряпицами. В воздухе стоял легкий запах разложения, знакомый мне по занятиям в анатомичках.
– Что это? – удивился я.
– Старое кладбище ненцев, – ответил Фокин, уверенно лавируя среди коробов. – Гробы невозможно закопать в вечную мерзлоту – настолько она непробиваемая, поэтому мертвецов оставляют в ящиках на поверхности.
Я содрогнулся. Мне представилось, как из столетия в столетие коренные жители тундры свозили сюда на оленьих упряжках коробы с заколоченными в них мертвецами и оставляли навсегда в вечном холоде и забвении.
– Куда мы идем? – спросил я, следуя за Фокиным между гробов.
Педиатр не ответил. Огибая ящики по тонким тропинкам, он торопился к своей цели. Вскоре мы вышли на окраину кладбища. В земле перед нами разверзлась разрытая яма глубиной в метр.
