А вдруг все это существует лишь в ее голове? Если машинка подключена? Если там нет даже белья, лишь трупик сына?
Что, если Женечка жив и лежит сейчас в кроватке? Она просто выкупала его, накормила молочной смесью, и он уснул…
Каждое «если» порождало вспышку истерики.
И что мне, черт возьми, теперь делать?! – Катя стукнула кулачком о пол, не почувствовав боли. На коже возникли ссадины. Там появилось и еще кое-что, чего Катя поначалу не заметила.
Стиралка грозно загудела, включился отжим. Катя подошла к ней, пнув вибрирующий корпус.
– Почему ты только что говорила, а сейчас заткнулась?! Тварь! – Катя оглянулась в поисках чего-нибудь вроде лома или топора.
Внезапно она по-новому ощутила свои руки.
С ними что-то было не так. Они чесались. Зуд перекатывался под кожей, заставляя волоски подыматься дыбом. Он стремительно растекался по плоти, подобно струйкам дождевой воды.
Катя поднесла ладонь к глазам, с удивлением рассматривая рыжее пятно. Оно напоминало кляксу, казалось частью пигмента и выглядело каким-то знакомым. Память услужливо выдвинула ящичек с фрагментом прошлого. Саша роняет ложку с супом, и ее содержимое выплескивается, пачкая белую ткань рубашки.
Пятно с рубашки мужа. Катя отлично помнила его форму и цвет. Почему-то в голове стали всплывать все загрязнения, что когда-то были на брошенных в стирку вещах.
А рыжее пятно скользило по руке.
Катя потерла его, но с тем же успехом можно было пытаться стереть татуировку. Пятно находилось в коже. Было частью организма. Двигалось и чесалось. Зуд, как полчище блох, разливался по всей его площади.
Она вдруг ощутила, как тысячи крошечных челюстей по всему телу безжалостно прокусывают кожный покров.
Катина плоть покрылась грязью. Пятна сока, кетчупа, жира, майонеза, мороженого, туши, краски и мазута…. Все, что было отстирано богом из стиральной машины с вещей, каким-то образом переместилось на его жрицу.
Катя стала истерично растирать шевелящуюся грязную мозаику, но безуспешно.
Еще одна стирка закончилась. Табло обратного отсчета показывало нули. Щелкнув, открылся люк. Запищала мелодия.
В машинке зашевелилось. Шлепнув о пол, вылетел одинокий черный носок, словно стиралка выплюнула его, как мальчишка – застрявшую меж зубов кожуру от семечек.
На мгновение Кате показалось, что это Женечка пытается выбраться и что он все еще жив.
Оглядев себя, она поняла, что сын не выберется никогда. На животе, там, где девять месяцев она вынашивала ребенка, багровело пятно, напоминающее очертаниями детское тельце.
Оно слабо колыхалось внутри кожи. На нем даже можно было заметить крохотные ручки с маленькими, напоминающими червячков, красными пальчиками.
– Хватит! Я прошу…. – Катя всхлипнула. Пятно зудело сильнее других, и внутри него проступили капельки крови.
Барабан закрутился, и наружу, будто пули, вылетели простыни, наволочки, распашонки, кофты, скатерти, джинсовые куртки, платки и пальто.
Стреляя брызгами, шлепая, оставляя влажные пятна и треща мокрыми нитками, содержимое большой стирки заполнило подвал почти до краев.
Осталась лишь узенькая дорожка от лестницы к машинке. По ней мог пройти один человек. И все.
Стиралка замерла в ожидании. Своим безмолвием она будто давала понять:
Катя знала.
Она не помнила, где оставила самый острый и большой нож – возможно, он валялся возле изувеченного дивана, – но на крайний случай сгодится любой.
Обесточенная стиральная машинка мигнула индикаторами. Словно разминаясь, пару секунд покрутился барабан, и все стихло.
Саша вернулся много позднее, чем заканчивался рабочий день. Он расплатился с таксистом, долго не соображая, сколько тот должен сдачи. Наконец, сыпанув мелочи между сиденьями, сунул деньги в пиджак и, не благодаря, покинул машину.
Виной всему стали восемь бутылок пива в его крови, желудке и, частично, за углом забегаловки «Кафетерий Надежда» – Саша помочился там по-быстрому, ожидая такси.
Вечер вышел хорошим. Пожалуй, даже отличным. Он стал одним из редких вечеров, когда удавалось отвязаться от семьи и появлялась возможность пропустить кружечку с кем-нибудь из друзей.
Увы, сегодня никто не откликнулся, и Саша провел время в полном одиночестве, в компании пустых бутылок и вазочки с орешками.
На самом деле ему это нравилось – время от времени побыть без жены и сына. Если видишься с ними каждый день, то почему бы и нет? Что в этом такого?
