А я еще долго лежу без сна и смотрю на иконы, висящие в углу. Закопченные лики святых пялятся на меня белыми, старательно протертыми тряпкой глазами – и мне кажется, что они шевелят черными губами и шепчут какие-то черные слова. И эта чернота опускается на меня, вползает в меня, втекает через уши, рот, глаза – и я погружаюсь в нее и засыпаю.
– Ты, милай-то, смотри, супротив Божьей воли не ходи-то, – через неделю говорит бабка мне на пороге, прощаясь и строго грозя пальцем. – Демоническими делами не балуйся, заклинания и чернокниженье гони, аки гнус лесной.
Я молча киваю. Из всего этого я понимаю только одно: колдовство – это плохо.
– Так, еду взяли? – неожиданно спокойно обращается она к отцу. – Картошка в ссобойке, в мешочке сушеные ягоды.
– Взяли, – кивает отец. – Спасибо.
Бабка резко разворачивается и уходит в дом.
Больше я ее не видел. И, кажется, даже и не вспоминал о ней – до этого момента.
– Колдовство – это плохо, – хрипло сказал я ребятам.
– Эй, трусишь, что ли? – Серега хотел залепить подзатыльник и мне, но я отпихнул его и погрозил кулаком.
– Я не трушу. – Я пожал плечами. – Просто мне говорили, что колдовать – это плохо. Опасно в смысле.
Я не мог понять, что вообще меня дернуло об этом говорить ребятам. Разве мы не подглядывали за девчонками, когда они тайком гадали в домике на детской площадке? И разве не кричали хором в самый ответственный и жуткий момент этого гадания – отчего кое-кто из девчонок от неожиданности даже писался и получал на целый год кличку Оксанка Зассанка? Почему я тогда не говорил, что колдовство – это плохо? Или не заявлял это, когда зимними вечерами, спрятавшись в вырытой в огромном сугробе пещере, мы рассказывали друг другу страшные сказки и даже пытались вызвать гномика-матерщинника. Гномик не приходил – видимо, предпочитая появляться в теплых домах, а не в снежной куче.
– Опасно, – упрямо и уныло повторил я, осознавая собственную глупость.
– Так никто и не собирается колдовать, – пожал плечами Мишка.
– А как он тогда появится? – пискнул Толик. От напряжения он засунул в нос сразу два пальца.
– Его нужно просто позвать, – ответил Мишка. – Вот и все. И он придет. И съест все, что нам надо.
Я снова поежился. Мы сидели в тени под грибком, в старой, полупустой песочнице. Кроме нас никого не было – ни во дворе, ни в переулках – безжалостный жар палящего солнца изгнал всех в квартиры, в прохладу под защитой бетонных стен – и распахнутые окна домов казались глазами, следящими за нами пустым, изучающим взглядом.
– Зови, – решительно сказал Серега.
– Ага, – прогудел в нос Толик.
– Ну а ты? – Мишка повернулся ко мне. – Димыч, ты что, правда струсил?
– Да нет, – я пожал плечами. Капельки пота ползли у меня по спине, словно там, между лопатками, извивался огромный жирный червяк. – Давай.
– Ну, ладно. – Мишка потер ладони. – Эй ты, Мальчик-Обжора, приходи сюда, у нас есть для тебя еда!
И он пришел. В мареве дрожащего воздуха. В водоворотах песка под его ногами. В игре света и тени. Пришел и сел рядом с нами.
Сколько я потом ни спрашивал ребят – какой он, Мальчик-Обжора? – так никто и не ответил мне. Все вспоминали неуловимые очертания, выхватывали какие-то детали: Серега говорил, что у Мальчика-Обжоры на губах скапливалась слюна, Толик отвечал, что тот пухлый, Мишка упоминал небрежный полубокс. Я знаю лишь, что Мальчик-Обжора был рыжеват. Это запомнилось мне только потому, что рыжеват был и я.
Мальчик-Обжора сидел рядом с нами – со слюной на губах, пухлый, с рыжеватым полубоксом – и молчал.
А потом Мишка протянул ему кепку.
– Ешь, – сказал.
Мальчик-Обжора ничего не ответил. Он даже не пошевелился.
– Ешь, – повторил Мишка уже просительно. – Это вкусно. Это надо съесть.
Мальчик-Обжора вздохнул. Потом кивнул.
И указал пальцем в сторону Гаражей.
– Там будешь есть? – уточнил Мишка.
Мальчик-Обжора снова кивнул.
Мишка не соврал. Мальчик-Обжора действительно съел его кепку. Он рвал ее на части крепкими, белыми, остро заточенными зубами, а потом тщательно пережевывал и глотал. И снова пережевывал – и снова глотал.
«Надо бы ему дать запить», – отчего-то подумал я.
Мальчик-Обжора стоял между Гаражами – а мы подглядывали за ним в щель. И нам казалось, что так аккуратно и тщательно рвет, пережевывает и глотает он для нас – потому что мы смотрим. Потому что без нас – он бы не поел. И наверное – и не появился бы.
– Мы забыли пожелать ему приятного аппетита, – хрипло сказал Толик.
– Ничего, – усмехнулся Серега. – Ему и так хорошо.
Потом Мишка говорил, что Мальчик-Обжора всех нас поблагодарил и ушел, затерявшись в Гаражах. Серега спорил, что тот лишь небрежно махнул рукой на прощание. А Толик сообщал, что это мы сами ушли первыми, потому что услышали чьи-то шаги и решили, что нам сейчас влетит за то, что мы опять приблизились к Гаражам.
А я ничего не говорил. Потому что я не помнил ничего. Вот Мальчик-Обжора рвет, пережевывает и глотает – а вот я уже сижу дома и ем суп, стряхивая хлебные крошки в тарелку.
Мишку не ругали за кепку. Даже пообещали купить новую.
А мы позвали Мальчика-Обжору снова. Не скоро, но позвали.
