А я еще долго лежу без сна и смотрю на иконы, висящие в углу. Закопченные лики святых пялятся на меня белыми, старательно протертыми тряпкой глазами — и мне кажется, что они шевелят черными губами и шепчут какие-то черные слова. И эта чернота опускается на меня, вползает в меня, втекает через уши, рот, глаза — и я погружаюсь в нее и засыпаю.
— Ты, милай-то, смотри, супротив Божьей воли не ходи-то, — через неделю говорит бабка мне на пороге, прощаясь и строго грозя пальцем. — Демоническими делами не балуйся, заклинания и чернокниженье гони, аки гнус лесной.
Я молча киваю. Из всего этого я понимаю только одно: колдовство — это плохо.
— Так, еду взяли? — неожиданно спокойно обращается она к отцу. — Картошка в ссобойке, в мешочке сушеные ягоды.
— Взяли, — кивает отец. — Спасибо.
Бабка резко разворачивается и уходит в дом.
Больше я ее не видел. И, кажется, даже и не вспоминал о ней — до этого момента.
— Колдовство — это плохо, — хрипло сказал я ребятам.
— Эй, трусишь, что ли? — Серега хотел залепить подзатыльник и мне, но я отпихнул его и погрозил кулаком.
— Я не трушу. — Я пожал плечами. — Просто мне говорили, что колдовать — это плохо. Опасно в смысле.
Я не мог понять, что вообще меня дернуло об этом говорить ребятам. Разве мы не подглядывали за девчонками, когда они тайком гадали в домике на детской площадке? И разве не кричали хором в самый ответственный и жуткий момент этого гадания — отчего кое-кто из девчонок от неожиданности даже писался и получал на целый год кличку Оксанка Зассанка? Почему я тогда не говорил, что колдовство — это плохо? Или не заявлял это, когда зимними вечерами, спрятавшись в вырытой в огромном сугробе пещере, мы рассказывали друг другу страшные сказки и даже пытались вызвать гномика-матерщинника. Гномик не приходил — видимо, предпочитая появляться в теплых домах, а не в снежной куче.
— Опасно, — упрямо и уныло повторил я, осознавая собственную глупость.
— Так никто и не собирается колдовать, — пожал плечами Мишка.
— А как он тогда появится? — пискнул Толик. От напряжения он засунул в нос сразу два пальца.
— Его нужно просто позвать, — ответил Мишка. — Вот и все. И он придет. И съест все, что нам надо.
Я снова поежился. Мы сидели в тени под грибком, в старой, полупустой песочнице. Кроме нас никого не было — ни во дворе, ни в переулках — безжалостный жар палящего солнца изгнал всех в квартиры, в прохладу под защитой бетонных стен — и распахнутые окна домов казались глазами, следящими за нами пустым, изучающим взглядом.
— Зови, — решительно сказал Серега.
— Ага, — прогудел в нос Толик.
— Ну а ты? — Мишка повернулся ко мне. — Димыч, ты что, правда струсил?
— Да нет, — я пожал плечами. Капельки пота ползли у меня по спине, словно там, между лопатками, извивался огромный жирный червяк. — Давай.
— Ну, ладно. — Мишка потер ладони. — Эй ты, Мальчик-Обжора, приходи сюда, у нас есть для тебя еда!
И он пришел. В мареве дрожащего воздуха. В водоворотах песка под его ногами. В игре света и тени. Пришел и сел рядом с нами.
Сколько я потом ни спрашивал ребят — какой он, Мальчик-Обжора? — так никто и не ответил мне. Все вспоминали неуловимые очертания, выхватывали какие-то детали: Серега говорил, что у Мальчика-Обжоры на губах скапливалась слюна, Толик отвечал, что тот пухлый, Мишка упоминал небрежный полубокс. Я знаю лишь, что Мальчик-Обжора был рыжеват. Это запомнилось мне только потому, что рыжеват был и я.
Мальчик-Обжора сидел рядом с нами — со слюной на губах, пухлый, с рыжеватым полубоксом — и молчал.
А потом Мишка протянул ему кепку.
— Ешь, — сказал.
Мальчик-Обжора ничего не ответил. Он даже не пошевелился.
— Ешь, — повторил Мишка уже просительно. — Это вкусно. Это надо съесть.
Мальчик-Обжора вздохнул. Потом кивнул.
И указал пальцем в сторону Гаражей.
— Там будешь есть? — уточнил Мишка.
Мальчик-Обжора снова кивнул.
Мишка не соврал. Мальчик-Обжора действительно съел его кепку. Он рвал ее на части крепкими, белыми, остро заточенными зубами, а потом тщательно пережевывал и глотал. И снова пережевывал — и снова глотал.
«Надо бы ему дать запить», — отчего-то подумал я.
Мальчик-Обжора стоял между Гаражами — а мы подглядывали за ним в щель. И нам казалось, что так аккуратно и тщательно рвет, пережевывает и глотает он для нас — потому что мы смотрим. Потому что без нас — он бы не поел. И наверное — и не появился бы.
— Мы забыли пожелать ему приятного аппетита, — хрипло сказал Толик.
— Ничего, — усмехнулся Серега. — Ему и так хорошо.
Потом Мишка говорил, что Мальчик-Обжора всех нас поблагодарил и ушел, затерявшись в Гаражах. Серега спорил, что тот лишь небрежно махнул рукой на прощание. А Толик сообщал, что это мы сами ушли первыми, потому что услышали чьи-то шаги и решили, что нам сейчас влетит за то, что мы опять приблизились к Гаражам.
А я ничего не говорил. Потому что я не помнил ничего. Вот Мальчик-Обжора рвет, пережевывает и глотает — а вот я уже сижу дома и ем суп, стряхивая хлебные крошки в тарелку.
Мишку не ругали за кепку. Даже пообещали купить новую.
А мы позвали Мальчика-Обжору снова. Не скоро, но позвали.
