Обо всем этом нам рассказали бабки на лавочке — вернувшись из школы, мы увидели лишь тщательно перелопаченную клумбу под балконом да порванные веревки для сушки на третьем этаже. Они и спасли Иркину мать. Перелом позвоночника, разрывы чуть ли не всего внутреннего, что есть внутри, — но она выжила. Лежала пластом, в состоянии пошевелить лишь левым указательным пальцем, — и всегда держала нараспашку дверь квартиры: если дочь вдруг вернется без ключей.
Конечно, Ирку не нашли. Мальчик-Обжора хорошо знал свое дело. Он не оставил ни клочка одежды, ни капельки крови. Даже бутылка с вишневым коктейлем, которую Ирка забыла в песочнице, тоже куда-то исчезла, словно ее и не существовало.
После Ирки мы долго не обращались к Мальчику-Обжоре. Мишка сказал, что тот налопался достаточно и пока не может смотреть на еду. Мы не спорили. Серега ответил, что по сравнению с Иркой вряд ли в его жизни что-то еще будет настолько плохое и испорченное. Толик просто нервно затряс головой. А я… я лишь пожал плечами.
Серега ошибался. Нам снова пришлось позвать Мальчика-Обжору.
Это было спустя полгода после того, как пропала Ирка.
— А я знаю, что вы сделали, — хитро усмехнулся пацан. Ему было лет десять. Порванные на кармане шорты, замызганная футболка, чумазое лицо. Из тех, кто, как крыса, везде высматривает, вынюхивает, подглядывает. Он стоял рядом с песочницей, в которой сидели мы, согнавшие пузатую малышню, — и покачивался туда-сюда, перекатываясь с пятки на носок.
Мы переглянулись.
— Что именно? — делано лениво спросил Мишка.
— Ну та девочка, которую все искали. Я видел, как она с вами была. — Пацан осклабился.
— Ну да, — кивнул Мишка. С его лица схлынул румянец и на висках проступили вены. — Мы с ней гуляли. Мы так-то вообще одноклассники были.
— Мы с ней и сейчас одноклассники. — Я пихнул Мишку локтем. — Она еще вернется — и снова пойдет в наш класс.
— Она не вернется, — покачал головой пацан. — Я же все видел.
Мы помолчали.
— И кому ты еще об этом рассказал? — тихо спросил Серега.
— Никому, — пожал плечами пацан. — Я что, дурак? У вас сигарет на всех тогда не хватит.
— Тебе нужны сигареты?
— Ага, — кивнул тот. — Будете мне пять пачек каждый день давать — я никому и не скажу.
— У нас сейчас нет, — развел руками Мишка. — Честно.
— Тогда гоните, что есть. — Пацан вздохнул. — Завтра приду за долгом.
Мы похлопали по карманам, ссыпали ему в протянутую горсть десяток помятых сигарет — он презрительно цыкнул зубом, взглянув на наше нехитрое богатство, и лениво, вразвалочку, ушел.
— Девять с половиной пачек, — небрежно кинул на прощание.
— Мы не ведем переговоры с шантажистами, — пробормотал Толик, глядя пацану в спину.
— Что?
— Вы что, не поняли? — так же тихо ответил он. — Это все так же, как и с Иркой. Он будет просить, просить, просить, брать, требовать, настаивать — а потом возьмет и сдаст нас. Ненасытная утроба!
И мы поняли, как надо поступить.
Запихнуть ненасытную утробу в другую ненасытную утробу.
Пацана даже заманивать не пришлось. Он пришел, как и обещал, на следующий день, заранее заготовив сумку из грубой болоньи — такие, ядовито-зеленые, самосшитые, продавали бабки на рынке.
— Ну, — цыкнул зубом, распахнув сумку. — Давайте.
— Конечно, — расплылся в улыбке Мишка. — Сейчас. Кушать подано.
— Что? — не понял пацан.
Когда он увидел Мальчика-Обжору, его глаза расширились. Он заорал, завизжал — но тут же его рот был заткнут, а минуту спустя разорван, как разрывают раковину. И, словно розовый жирный моллюск, в этом кровавом месиве трепетал и пульсировал язык.
В этот раз Мальчик-Обжора ел очень неаккуратно. Он рвал и чавкал, пережевывал и плевался, глотал и рыгал. Кровавая слюна долетала даже до нас — когда все закончилось, мы посмотрели друг на друга и увидели словно в зеркале: безумные белые глаза на темном от крови лице.
После школы я уехал поступать в институт, женился, родилась дочь. Обычная жизнь обычного человека — не лучше и не хуже других. В город детства меня не тянуло — хватало разговоров с родителями по телефону, да и вскоре удалось переманить их к себе, в центр.
Продавать старую квартиру выпало мне — мол, я и опытнее уже в таких делах, да и тяжело старикам мотаться по риелторам да бюрократические вопросы решать.
И я возвращаюсь туда, где не бывал уже пятнадцать лет.
На антресолях в коридоре, в чемоданчике с замасленными отвертками и сверлами, я нахожу старые, проржавевшие ключи. Один из них — от ригельного замка. Точь-в-точь такого, какие врезают в ворота гаражей.
— Да, — отвечает отец по телефону. — Еще тестя гараж.
— А почему я не знал?
— Так и мы особо не вспоминали. Машины же не было. Какой-то хлам туда лет тридцать назад свалили — да и забыли. Сходи глянь, вдруг приглянется что.
И я иду.
Я долго стою перед этой запретной чертой, невидимой линией, которая отделяет меня от Гаражей.
А потом делаю шаг.
Я бы не удивился, если бы в то же самое мгновение, как я занес ногу и переступил черту, — меня бы отшвырнуло силовое поле или я бы наткнулся на невидимую стену. Или случилось что-то другое — что-то, что не пустило бы меня в Гаражи.
