— Курва, и-ик! — Голос стражника полон грусти. Кажется, его вот-вот вырвет. — Под наши-и-и ноги больше нет дорог! Все кончено, но должен быть предлог… И-ик. Иначе просто тле-е-ешь без огня-я: с тобой нельзя и без тебя нельзя! О-о Мари-и-я!
— О Мария! — раздается писклявый тенорок откуда-то слева.
— О Мария! — баритон с правой стороны.
— Мудаки! — обиженно кричит стражник. — Я вас ненавижу! Я… Бхэ-э-эхь! — Его тошнит. Судя по звуку, он наблевал себе на поножи: каплет.
Жду, когда пьянчугу стошнит еще раз, а потом нападаю: коротким мечом приподнимаю кольчужный капюшон и бью ножом в шею. Лезвие с тихим хрустом входит между позвонков. Стражник успел лишь тихонько хрипнуть, а потом завалился на бок, рухнув лицом в собственную блевотину.
— Эд, ты слышал? Он упал, кажись, — гремит баритон.
— Сегодня его последнее дежурство, — сочувственно звенит тенорок. — От него жена ушла к городскому кузнецу — устала от сырости в подвальной каморке без окон. Михей сам просил капитана найти ему замену. Увольняется.
— Бедолага…
Я снимаю с трупа капюшон и оттряхиваю его от остатков блевотины, надеваю, затем снимаю с застежек плащ и кутаюсь в него.
Жестом указываю моему спутнику брать баритона, сам же иду налево по коридору.
— О Мария… — хриплю максимально жалким голосом. — Под наши ноги больше нет дорог…
Из темноты коридора раздается звонкий смех; у стражника есть факел — он идет в мою сторону.
— О Мария…
Он подошел ближе, теперь его можно разглядеть: тощий и долговязый детина, из-под капюшона пелерины выпросталась светлая прядь и упала на лицо. Он улыбается.
— Михей, тебе лучше отдохнуть, старик… Сегодня весело, а завтра будет паршиво. Иди-ка ты приляг. Что… Что за?.. — В нескольких шагах позади раздается привычный стук. Такой звук издает тело, которому помогли упасть: брат взял баритона.
— Ми… Михей?
Кончик моего меча уперся детине в нижнюю челюсть: дернется — и я одним движением вскрою ему глотку.
— Он мертв. Ты можешь к нему присоединиться, — говорю я тихо, на границе слышимости, — а можешь сказать нам, где сейчас хозяин, и мы тебя пощадим.
— Лжеиноки… — Стражник тяжело сглатывает, задевая кадыком острие меча. — Вы меня все равно убьете… А-А! А… — Едва зародившийся крик сворачивается в неразборчивое хрипение. Из глазницы долговязого торчит дротик с синим оперением: паралитический яд. Стражник застывает словно статуя, хрипит, слепо уставившись в сводчатый потолок. Брат Пустельга возникает рядом почти бесшумно, и мне едва хватает самообладания, чтобы сдержать дрожь от неожиданности. Брат легонечко толкает долговязого в грудь, и тот бревном падает на каменный пол.
— Пожалуйста, не режь горло — оскорбляешь, — брат покачал головой. — Он уже труп. И расспросы твои ни к чему: покои пана Пацека этажом выше. Нам придется искать другой путь, потому что лестничную площадку рядом с комнатой охраняют понтигалы. Кажется, пятеро. Не сдюжим.
— У вас с Игуменом был долгий разговор? — Я стараюсь напустить на себя равнодушие, но ярость уже кипит — еще немного, и не удержу. — Почему в курсе только ты? Почему он не поговорил с нами всеми перед епитимьей?
— Потому что я уже бывал в плену и меня пытали. — Брат тоже позволяет себе легкую ярость. — А вы — нет. Брат Пустельга остался у понтигалов в таверне. Как думаешь, он бы сдюжил? — Брат поднимает факел и подносит руку ближе к пламени. Так, чтобы я видел. У него нет ногтей, его пальцы похожи на заскорузлые веточки бузины. Пожалуй, он прав. В душе невольно ворочается давно позабытое чувство стыда.
— То-то же. Игумен не любит риск, поэтому он на десять шагов впереди каждого из нас. Кажется, ты убил нашего информатора. — Брат кивает в сторону входа на винтовую лестницу. — Что ж, а теперь нам нужно будет карабкаться по стене. Иного выхода у нас нет. Мои пальцы с благодарностью встретят эту боль, а твои?
— И мои…
Нам не привыкать: каждый из братьев однажды испытал бесчеловечное надругательство над плотью. По доброй воле.
Последним нашим приютом стало Поле стрел. Пару веков назад, до выхода к людям единого бога, языческие князья использовали это место для «пытки тучей»: жертв привязывали к деревьям и столбам, вкопанным в землю, а потом лучники давали по ним залп стрелами, предварительно смазанными дерьмом и трупными жидкостями. Кому везло — умирал сразу, иные могли мучиться несколько дней. Всё до сих пор здесь: столбы, стрелы, останки людей. Место это заброшено и среди суеверного люда считается проклятым, за что орден его и полюбил.
Наш дом — это мастерски укрытые подземные тоннели, Серые кельи. Здесь нет никаких удобств, мы неделями не видим солнечного света, только спим и учимся ремеслу убийц и грабителей. Иногда нам выдают скудный паек, к которому, впрочем, все уже привыкли. Каждый из Воробьев высох и отощал, но от постоянных тренировок и упражнений по грязному фехтованию мускулы становятся будто бы деревянными.
