Сашка даже не стала спрашивать, что взамен.
– Я найду способ рассказать о тебе маме и папе! – процедила она.
– Зачем же что-то искать? – Петька резко сел и вдруг положил ей руку на плечо: холодную и такую тяжелую, что Сашка осела. – Я сам представлюсь.
Сашка упала в черноту.
– Мам, кто такая Елена Каширская?
Мать перезвонила ей поздно вечером: весь день провела у врача, анализы плохие, ноги так болят, давление скачет, а у тебя-то что случилось?
– Понятия не имею, – отрезала мать, но по затянувшейся перед ответом паузе Оля догадалась, что это неправда.
– Мам, я знаю, что ее могила рядом с Нининой, а ее фотку я видела у нас дома. Не отпирайся, пожалуйста. Просто скажи, кем она нам приходится.
– Что, муженек раскопал? – с неожиданной злостью отозвалась мать. Антона она никогда особо не жаловала, но и явной неприязни вроде бы не питала. – Хороша работенка: мертвым покоя не давать. Достойно.
– Мама!
– Ну так пусть он тебе и рассказывает.
– Мам, он уже и рассказал. Я знаю, чем она занималась. Просто скажи, откуда у нас ее фото? Ты к ней ходила? Тогда?
– В аварии голову повредила?
Оля устало прикрыла глаза. Историю о том, как Ниночку три года ждали, а она пришла, когда уже и надежды не было, и всевозможные вариации сюжета «бог дал, бог и взял» знали все соседи, родственники и даже случайные люди, которым мать, выпив на кладбище водки, желала излить свое неисчерпаемое, неупиваемое горе. Так что, вероятно, клиенткой Каширской она не была.
– Тогда откуда?
– Это бабки твоей сестра! – рявкнула мать. – Довольна? Я о ней ничего не знаю, она замуж вышла в семнадцать, и я ее видела за всю жизнь без пяти минут час. Твоя бабка с ней не общалась. Все узнала, что хотела?
– Так поэтому их могилы так близко? – оторопело спросила Оля. – Родственницы. Я видела… Почему ж за ней никто…
– Дура ты и впрямь совсем! – выплюнула мать и бросила трубку.
Что ж, ожидаемо. Оля вздохнула, открыла глаза и вскрикнула. В темноте коридора неподвижно стояла маленькая фигурка в рубашке до колен. Стояла и смотрела на нее, склонив голову к плечу. Ее дочь. Или не ее?
Они молчали долго, Оля слышала, как пожурчала и стихла этажом ниже вода. Как где-то пролаяла собака, кто-то уронил что-то тяжелое на пол.
– Привет, Оля, – сказала дочь не своим, но знакомым голосом.
– Димочка? – спросила Оля сквозь зубы. – Алешенька? Ты кто, мать твою?
– А ты забыла?
Дочь выступила из темноты коридора в кухню, прошлепала босыми ногами, отодвинула стул, села напротив.
– Я вот тебя сразу узнал.
– Петенька.
Дочь-не дочь усмехнулась чужой знакомой усмешкой. Налила чая в пустую чашку, без сахара. Сашка всегда сластила, как Антон. Шмыгнула носом.
– Петенька. Ты выросла, Оля. А я – нет.
– Оставь мою дочь в покое.
Саша-Петенька лениво оперлась на стол локтем и уставилась на Олю. И дочь и не дочь. Это было до того жутко, что Оля не могла отвести взгляд. Смотрела как прикованная на чужие жесты в родном теле, на изменившееся неуловимо, но заметно для матери лицо, словно оно служило лишь маской для чего-то, что пряталось за ним и проступало в прищуре глаз, в дрожании губ.
– Что тебе нужно?
– То же, что и тогда, – Петька дернул плечом.
– Убивать? Хочешь убить меня? Как убил Нину?
Он вскинул брови.
– Я не собирался убивать Нину, – он удивился, и, кажется, совершенно искренне. – Но ты так хотела, чтобы родители принадлежали только тебе, тебе одной, а я хотел помочь. Мы были друзьями, помнишь? Пока ты не уехала.
– Замолчи, замолчи, заткнись! – Оля уронила лицо в ладони. Руки, шея, щеки, даже ступни – все тело пылало от того тайного отвратительного желания, похороненного под плитами стыда, под памятником неизбывной вине: чтобы Нины не было, чтобы она, Оленька, была первой – той, кого ждали три года, дождались, а не той, которая получилась случайно, впопыхах, в душных одеялах, на потных застиранных простынях, под хныканье младенца.
Уехать, вдруг пронеслось в голове. Уехать. Туда, где он не сможет меня достать. Далеко, в другой город, далеко от матери, от Каширской и всех ее чертовых детей, от Петеньки.
– Но на этот раз я не отпущу, – серьезно сказал Петька, прекрасно понимая ход ее мыслей. – Ни тебя, ни Сашку. Помни, что я – в ней. Я – это она.
– Ничего подобного, – прошептала Оля. – Я тебя ненавижу.
– Занятно, – вздохнул Саша-Петенька, отхлебывая давно остывший чай. – Твоя дочь так же говорит. Хотя вы такие разные.
– Иди ты к черту.
Саша-Петенька покачал головой, постучал пальцем по подбородку.
– Ты спрашивала, чего я хочу, Оля? Чего я хотел.
Оля посмотрела на Сашу-Петеньку, не впуская в сердце надежду. Ничего хорошего за этим не последует.
– А чего хотят дети? – подсказал Петенька, но, глядя на окаменевшее Олино лицо, сжалился и продолжил: – Маму, я думаю, – объявил он совершенно серьезно. – Ты будешь моей мамой?
