Тишина за витринами книжных магазинов. Остановился у самого большого. Переводы Ильфа и Петрова, Достоевского, Толстого, Шолохова, детективы Джеймса Хедли Чейза и Агаты Кристи. Заметил книгу-мистификацию с «2022» на обложке – из будущего, ага-ага, – называется «Век кошмаров».
Огромный крытый рынок – шумный, пестрый, с апельсиновыми, банановыми и лимонными кучами, красными мясными тушами и кольцами пряных колбас. Перекусил шашлыком и ледяной «кокой».
Все, кроме меня, купили дубленки женам и подругам.
25 февраля
Взяли курс на Сандвичевы острова.
Нарывают десны. Больно жевать твердую пишу. Что за напасть? А ведь медкомиссия перед рейсом признала мои зубы полностью здоровыми. Сходить к судовому дантисту? Страшно. Если пародонтоз, то лечение одно: рвать.
Прополоскал отваром уругвайского эвкалипта.
Покачивает посвежевший ветер. Бурые водоросли похожи на слипшиеся пряди волос.
Отключили бассейн. Включили теплый кондиционер.
Рассказ «Переполненные страхом».
Павлов великолепно передает живую человеческую речь – в диалогах без атрибуции слышатся интонации, тембр голоса, смятение, страх и ложь. Сюжет: гнев моря. Павлов повторяется.
Мы все повторяемся.
26 февраля
Утром в проливе Дрейка.
Плюс двенадцать. Безветренная зыбь. На волнах спит кашалот.
Выдали тулуп, ватные штаны, валенки на резинке и меховые варежки.
Туман. К вечеру заштормило. Колыхаемся в Южном океане.
28 февраля
– Первый пошел! – кричит старпом.
Ночная смена. Пятнышко айсберга на двадцатимильной шкале радара.
В сумрачную рубку сует нос мальчик. Худой, простоволосый, седой, будто голову присыпало пеплом. В темноте не видно глаз – черные провалы. Призрачный мальчик пугает меня. Старпом никак не реагирует. Я толкаю его, но мальчика уже нет.
Что это было?
Второй айсберг видим вживую с левого борта. Вершина айсберга теряется в грязно-лиловом тумане, уплывает.
Через пять часов – еще два айсберга. Вышли из тумана. Горизонт просматривается, но размыт, как и берег материка.
С наступлением сумерек снова видел мальчика. За окном каюты.
29 февраля
В семидесяти милях остров Южная Георгия, открытый Куком. Ослепительно светит солнце.
Достал машинку. Напечатал до обеда треть рассказа про капитана-наставника. Много историй накопилось – хватит на сборник.
Для рецензии.
Герои – абстракции. В рассказах много иррационального, которое Павлов называет
Не хотел касаться этой темы, но…
С прошлым рецензентом Павлова случилась смутная история. Рецензент загремел в психушку. «Поплохело последнему товарищу от сочинений Адама Адамовича», – пошутил редактор. Я, конечно, свято верю в силу литературы, но… Хотя давайте порассуждаем. Выстроим цепочку.
Павлов страдал от психической хвори – и впустил ее, как червя, в книгу. Сборник Павлова пошатнул душевное равновесие рецензента.
Или Павлов лишился рассудка, работая над «Морскими пейзажами»? Что первично? Безумие или книга? Книга или безумие?
1 марта
Антарктические воды.
Парочка пингвинов жмется друг к другу на крошечном айсберге. Тюлени вальяжно загорают на берегу. Кружат поморники.
Простудился. К больным, удлинившимся, расползающимся в стороны зубам добавилась ангина. У врача так и не был. Полощу.
Ход восемь узлов. Видимость – пятьдесят метров. Круговерть мороси и тумана в свете прожекторов. Экран радара залеплен отметками айсбергов. Айсберги движутся – об этом говорят святящиеся хвосты.
После вахты лег спать. Снились кошмары. Что-то большое и белое.
«Морские пейзажи». Ну не подходит название, умиротворенное, созерцательное, всем тем дикостям, что прячутся внутри сборника. И морем в большей части рассказов пахнет разве что по ветру, издалека. Назвать бы «Человеческие пейзажи»… Или здесь некий смысловой кувырок? Например, морские пейзажи – все, что останется после человека? Было и будет.
Постоянно думаю о Павлове. Что-то плохое истончило его душу, осталось в книге – как инфекционный микроб на корреспонденции.
Павлов писал книгу в море. Я читаю ее в море. Где читал ее прошлый рецензент? Был ли он моряком? Писателем-маринистом?
5 марта
Ветер крепчает. Крупная зыбь.
Острова Кандламас и Сондерс. Айсберги в проливе. Много осколков. Между морем и небом узкая щель.
Ночью ревело и свистело. Серые смерчи вихрились, ослепляли. Снег налипал на прожекторы и стекла рубки. Выйдешь на крыло мостика – ни черта не видно: глаза слезятся от ветра.
Когда на мгновение стихало, лучи прожекторов отражались от горящих пенных гребней. В снежных зарядах сновали крошечные птички. Расшибались насмерть о стекло рубки.
Выбило предохранитель носового прожектора, и из снежного вихря, там, где темнота снова почувствовала себя хозяйкой, явилось чудовище.
