И этот день оказался скомкан, изломан, наполнен удушливым сумбурным мытарством. Бабушку повезли в больницу, родители поехали следом, а Игоря оставили дома с соседкой тетей Варей, хотя и он хотел со всеми, хотел к бабушке, чтобы первым увидеть, как она откроет глаза и станет понятно: бабушка поправится, пусть и не сразу, но обязательно, и все станет хорошо, все станет… как надо. Тетя Варя бестолково хлопотала вокруг школьника, главной проблемой которого пару часов назад были запятые в сложных предложениях. Тетя Варя нравилась Игорьку, она всегда угощала конфетами и порой щекотала, однако в тот раз он выносить ее не мог, еле сдерживался, чтобы не заорать. Сдерживался так сильно, что и плакать не получалось. Просто сидел на табуретке у кухонного стола, поджав ноги, с горем, запертым внутри.
Тетя Варя стерла алое, похожее на запятую, пятнышко, оставшееся на полу у плиты. Словно след злодеяния, порочную улику. Игорек – Игорян, как звали его одноклассники, хотя для бабушки он оставался Игорьком, – с му́кой наблюдал, как блекнет вода в тазу, где соседка полоскала тряпку. Подтаявшее мясо выказывало из миски розовый лоснящийся бок.
– Ой! – опомнилась тетя Варя. – У меня духовка включена осталась. Счас я, миленький. Подождешь?
Как будто ему, одиннадцатилетнему, требовалась нянька. Игорян понуро кивнул.
– Не переживай, миленький, поправится баба Шура!.. – выдохнула соседка и убежала, подобрав юбки. Он ей почти поверил. А потом взгляд упал на мясо. И вспомнилось алое пятно.
Вчера баба Шура задабривала домового блюдцем с кашей к его особому празднику, первому февраля. Просила достатка и лада на целый год: «Кушай кашу, квартиру храни нашу». Игорян, уже считавший бабушкины заговоры причудами, пусть и милыми, улыбался снисходительно, но и неловко: сам когда-то домовичка подкармливал. Было дело. Ребенок – что взять?
Пятнышко крови – алая запятая на кафеле – печатью легло на нехитрые старушечьи причуды, зримо и весомо свидетельствуя: не видать семейству ни достатка, ни лада.
– Угощение не понравилось?! – всхлипнул Игорян, не отрывая взор от куска мяса. Слезы размыли его, превратили в нечто бесформенное и распадающееся; мальчик словно заглянул сквозь мясо, как сквозь безобразную линзу, в иную – мертвую – реальность.
Внезапно оцепенение сгинуло. Игорян сорвался с табуретки, выхватил из выдвижного ящика нож и подступил к окну. Застрявшая в волокнах мяса изогнутая складка нахально улыбалась.
В нее-то он и вонзил лезвие, другой рукой прижал грудинку и принялся остервенело пилить. Под верхним размякшим слоем захрустел, но поддался ледок. Пальцы скользили по склизкому розовому валуну, как неумехи, впервые вставшие на коньки. Лезвие вспарывало сочную мякоть возле самых пальцев, но мальчишке было все равно. Плавилась и отслаивалась под сталью коровья плоть. Наконец на ладонь плюхнулся свекольно-розовый, напоминающий здоровенного слизняка ломоть. Игорян сжал его в кулаке. Меж пальцев выступил липкий терпкий сок.
Швырнув нож в раковину, он решительно протопал в бабушкину комнатенку. Упал на колени подле балкона, отбив их, но не почувствовав – чтобы позже отстраненно удивиться синякам, – и задвинул истекающий красной жижицей шматок за тумбочку. Там, считала бабушка – как и он сам когда-то, – обитал «хозяин».
– Дедушка-соседушка, – завел Игорян чужим сиплым голосом молитву собственного сочинения, – кушай мясо с кровью, верни бабушку живою. Кушай мясо с кровью, верни бабушку живою. Кушай мясо с кровью!..
В прихожей затрещал телефон. Игорян неуклюже поднялся и заковылял, чтобы ответить.
Звонила мама из больницы. Она плакала. Она сказала, инсульт. Она сказала, ничего нельзя было поделать. Остальное он слышал плохо, потому что плакал сам. Взрослые пацаны не плачут – он и не плакал с тех пор, как Карась устроил ему взбучку, – но сейчас Игорян опять стал маленьким Игорьком, желающим услышать бабушкину быличку. Еще не осознавшим до конца: никогда больше.
Он опоздал со своей молитвой. И, возможно, это стоило бабушке жизни.
Двадцать с лишком лет спустя Игорь Светлаков, айтишник, муж и будущий отец, стоял посреди кухни бабушкиной, затем родительской, а теперь и его квартиры, сдерживая подступивший к горлу ком, бессильный перед воспоминаниями. Глаза горели. Игорь шагнул к раковине и повернул вентиль, забыв, что перекрыл воду после похорон отца. Кран ответил утомленным, как последний выдох умирающего, свистом. По пересохшему дну раковины сновали желтые муравьи. Игорь скривился.
Ладно, заключил он. Кухня выглядит сносно. Смахнуть пыль и паутину, помыть, проветрить, подкрасить обои – и нормалек. Невзыскательный наниматель останется доволен. Пора двигаться дальше. В комнату бабушки.
Он старательно избегал смотреть в сторону окна, но в дверях не удержался – окинул взглядом непроницаемо-черное стекло над пустым подоконником и вновь мысленно вернулся в те свинцовые дни. Закончил воспоминание.
