Обратно ехать не хотелось. Без разумных и видимых причин. Василий, как правило, интуиции доверял, но сегодня лишь хмыкнул в собственный адрес: шалишь, разленился совсем! Нервишки сдают, мерещится всякое. Может, Дятлову рассказать? Товарищ подполковник однозначно проникнется и посочувствует!
Мысли о руководстве, как всегда, взбодрили. И не только о нем. В деревню Шагин вернулся посветлу, натаскал из колодца в баню воды, помылся холодной, зато на несколько раз. Оделся в чистое, как перед боем – или перед любовным свиданием. К старому дубу подошел уже в сумерках, понаблюдал за домом: дверь не подперта, из трубы курится дымок, чужих не видно. Прокрался во двор, крыльцо под ногами не скрипнуло, сени встретили запахом старого дерева и волглых половиков. Полумраком двери, распахнутой из хаты. Поднял руку, чтобы постучаться, но не успел – чужие ладони легли на плечи, перед глазами оказались чужие глаза, прохладно-дерзкие.
– Явился, капитань, – шепнула Ганна, потянула за собой, в темноту, к широкой застеленной лежанке. – Пришел, каханы, доля моя начертанная!
Платье съехало с плеч, скользнуло на пол змеиной шкуркой, под ним ничего уже не было, кроме тела. Белого, жаркого, пахнущего травами. Бездонная трясина, в которой так сладко тонуть…
Проснулся рывком. Будто тогда, на сеновале. Как вообще мог заснуть между жаркими изощренными ласками, сколько лежал вот так, обнимая девичье тело? Еще и храпел, небось! Чуть стыдно, слегка неуютно… и очень хорошо – даже сквозь липкий дымок наползающей тревоги.
– Кто-то кричал, по-моему?
– То у старосты, – ответила Ганна безмятежно. – Я про вашего лейтенанта сказать обещалась, так нет его больше. Гриня Козликин в лесу спалил. Все жалеет меня, бережет, да только постыла мне его жалость, капитань. От доли начертанной не уйти. За старой просекой он ховается, где дом егеря.
– Откуда знаешь?!
Она не ответила, глаза в лунном свете блестели холодными озерами. С улицы снова донесся истошный женский крик, Шагин выругался тихо, принялся одеваться. Выбежал из дому, ощущая, что безнадежно опаздывает.
Затолокина увидел издали, в окружении воющих баб и малочисленных деревенских стариков. Узнал не сразу. Обезглавленное, по пояс нагое тело раскинуло руки на черной от крови земле двора, живот сверху донизу вспорот, клубки кишок перемешались с пучками травы. Шагин к трупу бросаться не стал, постоял в сторонке, прикуривая. Дождался, пока подошел какой-то дед, привлеченный дымком.
– Кто его так?
– Дык известно хто! Гриня со своими! – Папиросу дедок ухватил поспешно, точно боялся, что отберут, но от предложенного огонька не отказался. – Бают, давно грозилися Николаю Борисычу, а тут вон оно! На глазах у жены, у малых, чтоб другие боялись, значитца! Изверги!
К голосящей расхристанной вдове Василий не подошел. Склонился над трупом, осветил карманным фонариком ровный срез шеи с торчащими позвонками. Топором рубили, определенно, уже мертвого. Не дергался. Голова пристроена между ног, лицом вниз, пришлось ее без церемоний перевернуть. Толпа загудела и тут же затихла. Шагин вгляделся в стеклянные глаза председателя-старосты, сунул пальцы в раззявленный рот, вытащил туго вбитый пучок травы. Понюхал. Глянул задумчиво на подбежавшего старшину Дыбайло:
– Чабрец, похоже. Что за фокусы такие?
– Оберег от нечисти, мне бабушка рассказывала!
– Мне моя – тоже. Она цыганка была, соображала. В старину вот так хоронили, чтобы мертвец назад не вернулся. – Осветил подошвы затолокинских сапог, кивнул сам себе. Все складно! – Пошли-ка, старшина. Покойник уже никуда не денется, пора нам живыми заняться…
Гнедыш ночных поездок не любил – храпел и фыркал, пока Ковтун затягивал подпругу седла.
– Может, мне с тобой поехать, капитан? Куда ты один-то?!
– Как-нибудь, Семен Иваныч. Если через сутки не вернусь, езжай в райцентр да сообщи в милицию. Только я ведь вернусь!
