С психологом получилось удачнее. На сессиях он как будто засовывал два пальца в душу – и его рвало. Слова выходили из него, как блевотина. Он смог рассказать про маму, про Ольку, про Веронику. Но не про черта. Психолог так и не понял, почему он винит себя. И разговоры перетекали на более существенное и злободневное – как ему справиться с переходным возрастом сына.
Он выходил, вдохновленный новыми методиками, и пробовал всё. Всё, что советовал специалист. Но раз за разом срывался.
– Саш, ложись спать.
– Ага.
– Не «ага», а прямо сейчас.
– Ну сейчас… Доиграю катку и лягу. Пять минут.
– Ты мне про пять минут час назад говорил.
– Я не хочу спать.
– Хочешь. Тебя по утрам не добудиться.
– Ну я же встаю.
– Встаешь, а потом тебя в школе тошнит от недосыпа, и ты отпрашиваешься с уроков.
– Отстань.
– Какой, блин, «отстань»?! Спать ложись! Немедленно!
Сашка повернулся и зло, хлестко отчеканил:
– Ну чего ты пристал? Это моя жизнь! Отвали! Иди к черту!
Алексей дернулся.
Джойстик отлетел в сторону. Сашка вскочил, прижав ладонь ко рту. Сквозь пальцы засочилась кровь.
Он хотел что-то сказать, но вместо этого оттолкнул отца и бросился в прихожую. И, пока Алексей приходил в себя от только что совершенного, Сашка сунул ноги в ботинки, накинул куртку и выбежал из квартиры, хлопнув дверью.
Через три дня Сашку привел участковый. Сын смотрел исподлобья.
Алексей немного выждал, собрался с духом и зашел к нему в комнату.
– Прости, что не сдержался, – произнес он, глядя на подсохшую корочку на губе сына. – Моя вина.
Тот только хмыкнул в ответ. Но взгляд слегка потеплел.
– Где был?
Сашка помолчал, но все-таки снизошел до ответа:
– Мир не без добрых людей. Приютили.
Алексей кивнул и принялся опять, с самого начала, рассказывать, почему он требует от него то, что требует. Как всегда это делал с самого раннего детства, пока Сашка не усваивал, почему надо мыть руки, чистить зубы, пить горькие лекарства или питаться не только конфетами и мороженым.
Сын сидел со скучающим видом, а потом вдруг сказал:
– Фигня это все. Про учебу, упорство, работу и так далее. Ну, буду я пахать, как ты хочешь, добьюсь плюс-минус того же, что ты. И что? Разве это жизнь?
Алексей поперхнулся. Покачал головой:
– А иначе никак. Иначе нельзя.
– Можно, – отмахнулся Сашка. – Просто найти нужного человека в нужное время. Парень, у которого я ночевал, – он мне рассказал про такого. Про того, кто может исполнить любые желания…
Алексей не стал делать этого дома. Он дождался, когда Сашка уснет. Вышел на пустырь за домом. И долго, во весь голос орал в темноту. Нужно было прокричаться.
Понятно, к
Алексей думал всю ночь. А утром, не дожидаясь, пока проснется сын, пошел по улицам, выбирая направление наугад.
Он шел и проговаривал про себя желание. Последнее. Настоящее. Взрослое. Без идиотизма. Чтобы на всю оставшуюся жизнь. Он тщательно подбирал слова. Оттачивал формулировки. И знал, что, как только будет готов, стоит повернуть и зайти в любую дверь.
Дверь оказалась тяжелой и богатой. Он толкнул ее, лишь мельком взглянув на вывеску – герб, золоченые буквы. Общественная приемная какого-то депутата. Не обращая внимания на секретаршу, сразу двинулся во вторую комнату. И совсем не удивился, встретившись с взглядом знакомых глаз – светло-коричневых, с оранжевыми искрами.
Строгий костюм, скучный галстук, портрет президента, трехцветный флажок. Черт не сделал попытки встать навстречу или поздороваться. Он просто сидел и молчал. Лишь переступил копытами под столом.
Алексей сел напротив и изложил все пункты своего желания. Он не зря повторял все это в голове много раз – получилось четко, по-деловому и в однозначных формулировках.
Черт выслушал, но ничего не ответил. Продолжал смотреть внимательно и как будто немного насмешливо.
– Я знаю цену, – сказал Алексей. – И знаю, кто будет платой.
Черт молча протянул руку.
Алексей Петрович любил смотреть на закат. Альпы красивы всегда, но именно в это время, когда солнце скрывалось за пиками Бернины, от гор поднимался туман и каждая вершина приобретала алый нимб.
Он сидел на веранде и любовался этим зрелищем, зная, что в гостиной шеф-повар сервирует легкий и полезный ужин. Потом он медленно ел, тщательно пережевывая, перед уютно потрескивающим камином, переодевал тапки и шел наверх, в кабинет. Там садился за стол и теребил перстень, размышляя. Поздним вечером ему всегда хорошо писалось.
Впрочем, и в этот раз роман не сдвинулся с мертвой точки. Алексей Петрович так и не смог сформулировать, что же он хотел сказать в своей книге. Главном труде своей жизни. Книге, которая должна пережить его, не оставившего потомков. Книге, которая станет его наследием, его прощальным подарком человечеству.
