– Они тоже не понимали, что один, что второй. Пока хозяйка не пришла. – Он вдруг хихикнул. – Забрала их себе, как всех забирала… А что осталось, мы с Игнатом в пруду и притопили, да и тачку туда же – зачем она нам?
Тихон хихикнул снова. В стариковской груди булькнуло, заклокотало. Лара пятилась, не сводя с него взор.
– Спроси у него… – хрипло выдохнул старик. – Спроси, кому он всегда молился.
Корзины, заполненные яблоками, приятно оттягивали руки, пока Лара шла к проселочной дороге. Солнечные лучи таились в желтеющих ветвях, по округе разносилось птичье пение. Кира бежала рядом – вновь вызвавшись помогать, она бережно прижимала к груди туесок, доверху наполненный пахучей малиной. Лара поглядывала на дочку и чувствовала умиротворение, хотя в голове назойливыми мухами роились мысли – одна тревожнее другой.
Теплое, приятное лето понемногу близилось к закату. Весной – в той, совсем другой жизни – Кире исполнилось семь. Лара понимала, что вся ее материнская любовь, все знания, которые она сумела собрать, сохранить в себе, – ничто не заменит школы. Не заменит тех знаний, которые можно получить в школьных стенах, не заменит главного – общения со сверстниками.
Но нужно ли оно Кире?..
Ей вспоминалась толстая воспитательница с неуместно накрашенными, почти багровыми от помады губами. Вспоминались брезгливые, почти обвиняющие слова о замкнутом и нелюдимом ребенке, который не ладит со всей группой. Вспоминался тихий плач Киры. Дети дразнили ее, обзывали «седой». Тогда Лара долго обнимала свою девочку, шептала ей, что те дети – дураки, что она – самая красивая. Очень тихо шептала – боялась, как бы не услышал Андрей, расслаблявшийся перед телевизором.
– Мам… – Кира прильнула мягкой щекой, ласковым котенком потерлась лбом о локоть. – Ты у меня самая-самая, самая лучшая!
Сдержать невольную улыбку не получилось.
– Чего за нежности такие? – Лара поставила корзины на потрескавшуюся, нагретую землю и присела на корточки рядом. Кира тут же обхватила ее за плечи, уткнулась лбом в шею.
– Просто… – шепнула в ответ. – Мне тут хорошо, мам, правда. Давай никогда-никогда не уезжать?
«Давай», – хотелось ответить Ларе, но она промолчала, лишь прижала к себе чуть крепче, обнимая худенькую спину. Она не знала, что делать, и ненавидела себя за это. Так же сильно – как ненавидела, когда сновала по узкой кухне, не понимая, что же приготовить на ужин. Как ненавидела, лежа под рычащим, мерно двигающимся Андреем, слыша его сбивчивый шепот и зная, что эти слова не помешают ему еще раз заночевать у другой, не помешают еще раз ударить ее, Лару.
Она была его вещью. Пусть и красивой, необычной по-своему, но вещью. А удел вещи – терпеть.
И Лара терпела. Ради Киры – и только ради нее. Забота о дочери всегда лежала на ней, тяжелым, но таким важным грузом. Андрей всегда был в стороне; сначала просто не хотел менять ей пеленки – не мужское дело. Но чем старше становилась Кира, тем чаще в его глазах появлялось холодное удивление, от которого в животе Лары неизменно скручивался тугой узел.
– Она не похожа на меня, – сказал он однажды бесконечно чужим голосом. И вдруг осклабился. – Ты ее на принтере, что ли, распечатала?
У Лары не осталось собственных детских фотографий. Те немногие, запечатлевшие ее, она сожгла перед побегом – символическое прощание с постылым детством. Сколько раз потом она корила себя за это? Не сосчитать. Но Кира действительно походила на нее в детстве – так же, как сама Лара походила на свою маму. Так говорил дед Игнат, и Лара верила ему.
– Мне тоже хорошо здесь, солнышко. – Коснувшись губами нежных волос на виске, она распрямилась, взялась за корзины. – Но ты ведь растешь, тебе нужны друзья, да и школа – не за горами. А сюда мы сможем приезжать хоть каждое лето, хочешь?
Они вышли к проселочной дороге.
– Хочу! – просияла Кира. – Тетя говорит, это наше место.
Вдоль спины выступила испарина.
– Какая тетя?
– Ну та, большая, помнишь? Я же рассказывала!
Девочка надула губки, взглянула исподлобья.
Лара сделала глубокий вдох.
– Она приходила к нам во двор? Когда?
– Да нет, – помотала головой Кира. – Не во двор. Во сне ко мне приходила!
Лара вспомнила разговор с отцом. Трясущаяся комната, больные, полные безнадеги глаза.
Сзади раздался резкий гул приближающейся машины. Колеса чиркнули по грунту, тормозя.
Огонь пожрал сердце, пожрал легкие, сжег глотку. Дышать стало нечем.
Ослабевшие пальцы разжались, и яблоки покатились в траву.
Кира тихо ойкнула за спиной.
Андрей улыбнулся ледяной, мертвой улыбкой.
– Ну, привет, сука, – сказал он почти ласково.
Руки – незнакомые, тяжелые – стиснули ее плечи. Стиснули до пульсирующей боли.
Лара чувствовала, как мелко трясется тело, как стучат зубы, как грудь стягивают стальным обручем обреченность и страх.
Кира была совсем рядом, и Лара изо всех сил старалась удержать на периферии взгляда ее маленькую, хрупкую фигурку. Дочь сотрясалась от беззвучных рыданий – рот ей зажимала широкая пятерня с темным рисунком вздувшихся вен.
