— Как это не было? — Тунгус всматривался в свою карту. — Была. На «бам». Прямо в руки лягавым.
— Тунгус, в натуре, может, в самом деле можно как-нибудь обойти это гиблое место?
— Это тебе не гора, куда умный не пойдет. Хотя и там иногда лучше в гору, чем вокруг. А тут, — он показал рукой на топь, — один путь — вперед. Или назад, к ментам. Однако, бегут за нами.
Матрос дал команду всем отдыхать, набираться сил перед тяжелым броском. Беглецы скинули всю поклажу и, набросав на кучу мокрых сосновых веток, расположились на привал. В это время со стороны леса снова послышался протяжный волчий вой. Ему вторил еще один, а потом еще.
— Видать, чуют, твари, что пожива будет…
Чифирь взял автомат и передернул затвор:
— Может, пальнуть разок, чтоб не выли?
— Я те как пальну! — Матрос вырвал у него автомат. — В болотах нас никто не найдет. Ни волки, ни люди.
Мишка тоже собрал мохнатых сосновых веток, разложил их под березой, что росла на обрыве, и бережно помог сесть Дарине. Ей становилось все хуже и хуже. Она прислонилась головой к стволу дерева и, не открывая глаз, снова начала бредить, зовя на помощь отца. Мишка прислонил ладонь к ее лбу. Она горела от высокой температуры.
— Брателло, давай сюда! — услышал он голос Матроса.
Беглецы сели в круг и закусывали тем, что было в рюкзаках. Из рук в руки передавали кружку, наливая в нее вина.
— Взбодри кровь, Мишок, — Матрос налил и ему, — тут тебе не сочинский пляж в бархатный сезон. Придется малость замочить ноги. Берданки62 за плечи, каждый по шесту — и след в след. Первым идет Тунгус, он здешний, знает, что делать. Топь — дело гиблое. Шаг в сторону — и никто не узнает, где могилка моя. Так что, братва, пьем за удачу.
Они посидели еще немного, затягиваясь сигаретами и собираясь с силами перед трудным переходом. Тунгус тем временем наломал длинные упругие шесты, чтобы ими нащупывать наиболее безопасный путь через трясину.
Мишка подошел к Матросу и вполголоса сказал:
— Матроскин, девочка не вытянет. Слаба совсем.
Они оба подошли к тяжело дышавшей Дарине. Матрос присел рядом и внимательно посмотрел на нее.
— Да, братан, не ходок она с нами. Да и нет смысла ее тащить дальше, я так думаю. Погода нелетная. Скверная погода… Чего девочку мучить? Пусть тут отдыхает, силенок набирается…
— Матрос, каких силенок? — удивился Мишка. — Ее нельзя бросать одну. Ты что, не видишь, какая она? Выйдут на нее менты или нет, а вот зверье точно отыщет. Как только уйдем с этого места. Тебе что, не жалко девчонку?
И словно в подтверждение Мишкиных опасений со стороны леса снова послышался страшный, протяжный, заунывный волчий вой, словно кликавший беду на беглецов.
— И давно стал таким жалостивым? — Матрос насмешливо посмотрел на Мишку, даже не повернув головы в сторону леса, откуда доносился этот вой. — Помнится, когда мы с тобой чеченские аулы зачищали, когда нас на высотки выбрасывали, ты совершенно другим был.
— Матроскин, то была война! Если б не мы боевиков, то они нас! Причем здесь девчонка? Сам сказал, что она в игре.
— Была, — оборвал его Матрос. — А теперь вне игры. Знаешь, как в шахматах? Есть пешки, которые стают королевой. Проходные пешки. А есть просто пешки. Сделали свою игру — и долой с доски. Вот так и твоя девочка. Не суждено ей стать королевой. Не судьба просто. Да и нет необходимости. За топью нас ждет свобода. А это еще пару дней ходьбы. Облачность низкая, плотная, с воздуха нас нас не увидят, а менты уже не достанут. Так что тащить ее с собой — грех на душу брать. В нашем деле лишняя обуза ни к чему.
— А оставить ее здесь на верную гибель — это, по-твоему, не грех? — вспыхнул Мишка. — Подыхать среди мертвого леса, рядом с волчьей стаей — не грех?
Услышав его хрипловатый голос, Дарина приоткрыла глаза.
— Прошу… Умоляю… Оставьте меня здесь.., — чуть слышно сказала она, глядя на Матроса.
— Ну вот, — хлопнул он Мишку по плечу, — а ты развел бодягу: грех, не грех… Слышишь, о чем твоя девочка сама просит? Так что рвем когти дальше. Вперед, солдат, и тверже шаг! Нас ждет светлое будущее!
Мишка посидел возле Дарины еще немного, что-то обдумывая, а потом решительно сказал Матросу:
— Я останусь здесь. Ее нельзя бросать одну. Это не по-нашему, Матроскин. Нас так не учили.
— Нас выживать учили, а не сопли распускать! — он вплотную подошел к Мишке и схватил его за грудки. — Выживать! Побеждать, а не погибать! А сопли пусть другие подтирают. И без них мокро. Когда увидишь новую жизнь, когда увидишь груды золота — не туфты бутафорской, а самого что ни на есть чистейшего золота царской чеканки — быстро забудешь свою сопливую философию.
Группа тем временем уже была готова к движению. Дождь усиливался, а низкие тучи, обгоняя друг друга, накрыли зловещую топь сплошной пеленой тумана и мороси. Пока Мишка продолжал сидеть возле Дарины, Матрос подошел к остальным беглецам и о чем-то вполголоса начал с ними говорить, обсуждая престоящий путь и глядя в сторону топи. Затем он снова вернулся к деревцу, возле которого сидела беспомощная Дарина.
