— Не прав медведь, что корову задрал; не права и корова, что в лес зашла! — выкрикнул возбужденный Митька Самара. — Не прав воевода, что лихого питуха послал, не прав и питух, что к бражному столу поспел! — Он набулькал подьячему в чарку, подвинулся, освобождая место рядом с собой.
Хомутов с улыбкой опустился на скамью, подвинул к себе отвергнутую было кружку.
— Ну, коль так, продолжай, подьячий, и далее бродить по тесным и темным астраханским переулкам, а то мы нашего освобожденца Никиту не до конца еще дослушали. Пей, братец, и без робости бери со стола закуски.
Подьячий действительно без всякого стеснения присунулся к вину и яствам, а хитрым ухом заодно и к стрелецкому разговору: когда состоишь на службе не в больших чинах, иной раз знание чужой судьбы или тайны важнее лишнего серебряного рублевика!
— Так вот, братцы, и очутились мы с Ибрагимом, — Никита глазами указал на горбоносого казака, лицом схожего на выходца из-за Кавказских гор, каковых Алешка Халдеев не единожды прежде встречал в Астрахани на торгах, в лихой ватаге Степана Тимофеевича, на струге под началом Ромашки Тимофеева, есаула доброго и храброго. Погромив невольничий центр — Дербень, Разин поплыл на юг. Добрались мы и до Решта, — Никита повернулся к «персиянке», ей одной пояснил: — Был я, Луша, в вашем доме, да он пуст оказался. Бежал тезик Али и тебя увез, едва лишь прознал о подходе наших стругов к городу. — И снова продолжил рассказ для всех: — Из злопакостного Решта послал атаман Разин доверенных посланцев в шахскую столицу город Исфагань, к самому шаху Аббасу, еще не зная, что старый шах скончался, а на троне восседал его двадцатилетний сын Сулейман…
— Эх, меня там не было! — воскликнул Митька Самара и, малость захмелев, гребанул пятерней по темным волосам. — Святую Москву не видел еще в жизни ни разу, так хоть Аббасов стольный град поглядеть…
Никита Кузнецов невесело улыбнулся, потом лицо его стало суровым, и он с какой-то незнакомой стрельцам резкостью высказался:
— Москва, брат Митяй, от нас не уйдет! А что в Исфагани не бывал ты тогда, считай, что матушка родила тебя в счастливой сорочке!.. Ну, так далее слушайте, о деле… Мыслил Степан Тимофеевич выпросить у шаха свободные земли на какой-нибудь реке и там поселиться всем войском, чтоб вновь не попасть под суровую цареву руку. Однако ж царь московский успел уведомить шаха своей грамотой, список с которой Степану Тимофеевичу опосля передали тамошние подьячие за приличное золото. Ту грамоту Степан Тимофеевич читал при казаках, и вот ее слова: «Брату нашему Аббасу шахову величеству, своей персидской области околь моря Хвалынского велеть обереганье учинить, и таким воровским людем пристани бы нихто не давал и с ними не дружился, а побивали бы их везде и смертью уморяли без пощады…»
Никита потянулся к кружке, хлебнул глоток. По обе стороны рта обозначились глубокие морщины, которых Митька Самара ранее у него не примечал. И седина у Никиты на висках появилась преждевременно, не от прожитых годов, а от лихих дней на чужбине.
— И что же? Неужто шах послушал чужого государя? — спросил сотник Хомутов, косясь на подьячего. Тот ел жареную рыбу, глядя на смиренно сидящую около Никиты «персиянку» с русским, похоже, именем, и по давней служебной привычке ушами водил, словно заяц, выслушивая отдаленный лай гончих псов.
— Еще как послушался! — через силу сказал Никита Кузнецов. — Шах повелел атамановых посланцев, безоружных, схватить и предать лютой смерти… Только мы об этом уже спустя много дней прознали. Казаки никакой беды себе не чаяли, когда жители Решта и тамошние шаховы солдаты нечаянно грянули на нас боем… Многих мы оставили на улицах Решта, многих недосчитались, прибежав на струги… Только побитыми до смерти не менее четырех сотен. А многих кизылбашцы уволокли в неволю… Вот таков был ответ персидского шаха нашему атаману! — Никита еще одним глотком вина смочил перехваченное волнением горло, опустил глаза к столу и умолк.
— Ну и коварство в сердце персидского шаха! — с возмущением сквозь стиснутые зубы буркнул Оброська Кондак, приглашенный Митькой Самарой как хозяин их временного жилья. — Молод, а хуже пса цепного. Сколь раз так случалось — посланцев наших принимают в Исфагани, а потом пакости за спиною творят безбожные!
— У всех государей, должно, такое бесчеловечье в повадке, когда речь о черном люде заходит, — махнул рукой Михаил Хомутов, проявив крайнюю неосторожность в присутствии подьячего. Алешка тут же отметил эту фразу в своем сознании: по ней можно было кричать «Государево слово и дело» и тащить сотника в застенок!
— Эх, скорее бы домой! — Михаил глянул на раскрасневшуюся, улыбающуюся Лукерью и с затаенным вздохом подумал: «Как там моя Анница живет? И скоро ли увижу я свою русалочку?»
Никита, соглашаясь со своим сотником, согнул шею, что-то вспоминая, посидел молча, добавил то, что не успел досказать:
— Мы вот с Ибрагимом нашего походного атамана Ромашку из кизылбашской петли уже выдернули в бою на улицах Решта…
