– Нет, только на именной флажок… Но в любом случае не все ли тебе равно, на что он поглядывал? Или, по-твоему, я только и думаю о том, чтобы завести роман с землянином и любоваться, как он хорохорится наперекор непривычной силе тяжести? Да, конечно, подобные случаи бывали, но не со мной, и, насколько мне известно, ни к чему хорошему такие романы не приводили. С этим вопросом все ясно? Могу ли я вернуться к моему обеденному собеседнику? Которому почти пятьдесят? Впрочем, он и в двадцать явно не был сногсшибательным красавцем. Правда, лицо у него интересное, не стану отрицать.
– Ну ладно, ладно. Портрет его меня не интересует. Так что же он?
– Он спрашивал про синхрофазотрон.
Невилл вскочил, слегка пошатнувшись (обычное следствие быстрых движений при малой силе тяжести).
– Что именно?!
– Да ничего особенного. Что с тобой? Ты просил, чтобы я тебе рассказывала о туристах все вплоть до мелочей, если эти мелочи хоть в чем-то выходят за рамки стандартного поведения. Ну так вот, о синхрофазотроне меня еще никто ни разу не спрашивал.
– Ну хорошо! – он помолчал, а затем спросил уже спокойнее: – Почему его интересует синхрофазотрон?
– Не имею ни малейшего представления, – ответила Селена. – Он просто спросил, нельзя ли его посмотреть. Может быть, он любит осматривать научные учреждения. А может быть, он просто это придумал, чтобы заинтересовать меня.
– Что ему, кажется, и удалось! Как его зовут?
– Не знаю. Я не спросила.
– Почему?
– Потому что он меня нисколько не заинтересовал. Ты уж выбирай что-нибудь одно! Впрочем, сам его вопрос показывает, что он – простой турист. Будь он физиком, ему бы не пришлось задавать таких вопросов. Его пригласили бы туда и без них.
– Дорогая моя Селена! – сказал Невилл. – Ну хорошо, я повторю все с азов. При нынешнем положении вещей любой человек, задающий вопросы про синхрофазотрон, уже потенциально опасен, а поэтому нам нужно знать о нем как можно больше. И почему, собственно, он обратился с таким вопросом именно к тебе? – Невилл быстро прошелся по комнате, словно сбрасывая излишек энергии. Потом сказал: – Ты специалистка по таким вещам, Он показался тебе интересным?
– Как мужчина?
– Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю. Перестань увиливать, Селена!
Она ответила с явной неохотой:
– Он интересен, в нем даже есть что-то интригующее. Но я не могу сказать, что именно. В его словах и поведении не было ничего хоть сколько-нибудь необычного.
– Интересен, в нем есть что-то интригующее? В таком случае тебе нужно встретиться с ним еще раз.
– Ну, предположим, мы встретимся – и что же я должна буду делать?
– Откуда я знаю? Это уж тебе виднее. Узнай его имя. Выясни все, что будет возможно. Используй свои несомненные умственные способности для интеллектуального вынюхивания.
– Ну ладно, – ответила она. – Приказ начальства? Будет исполнено.
По размерам резиденция представителя Земли ничем не отличалась от стандартной лунной квартиры. На Луне не было лишнего пространства – в том числе и для высокопоставленных землян. Никакие соображения престижа не могли изменить того факта, что на Луне люди жили глубоко под поверхностью планеты в условиях малой силы тяжести, и даже самому прославленному из землян пришлось бы смириться с отсутствием такой недоступной роскоши, как простор.
– Человек привыкает ко всему! – вздохнул Луис Монтес. – Я прожил на Луне два года, и порой у меня возникало желание остаться тут и дольше, но… Я уже не молод. Мне пошел пятый десяток, и если я не хочу остаться тут навсегда, то должен уехать немедленно, или я уже не сумею вновь приспособиться к полной силе тяжести.
Конраду Готтштейну было только тридцать четыре года, а выглядел он еще моложе. Его лицо было круглым, с крупными чертами – среди лунян такой тип лица настолько редок, что оно стало непременной принадлежностью земляшек на лунных карикатурах. Однако фигура у него была сухощавой и стройной – посылать на Луну дородных землян, как правило, избегали, – а потому его голова казалась непропорционально большой.
Он сказал (произнося слова общепланетного эсперанто с несколько иным акцентом, чем Монтес):
– Вы как будто извиняетесь.
– Вот именно, вот именно! – воскликнул Монтес. (Если лицо Готтштейна производило впечатление безмятежного благодушия, то лицо Монтеса, изборожденное глубокими складками, было печальным до комизма.) – И даже в двух отношениях. Я испытываю потребность оправдываться, потому что я покидаю Луну – очень привлекательный и интересный мир, И чувствую себя виноватым, потому что ощущаю такую потребность. Мне стыдно, что я словно побаиваюсь принять на себя бремя Земли – и силу тяжести, и все прочее.
– Да, могу себе представить, что эти добавочные пять шестых дадутся вам не очень легко, – сказал Готтштейн. – Я пробыл на Луне всего несколько дней, и уже нахожу, что одна шестая земной силы тяжести – прекрасная штука.
