Бочонок был выпит, корчмарь запаздывал. Мужики топтались в ожидании на варничном дворе. Вяло толковали о том, о сем, да все больше о соли. Солнце, высоко поднявшись, уже крепко припекало. Фомка икнул, отошел в тенек и, блаженно растянувшись на пожухлой траве, тихонько захрапел. Привиделось ему, будто он, Фомка, угощает варничных и ему кланяется Семен-корчмарь, будто милует его Акулина да протягивает ему ребенка: «Вот, Фома, наше дитятко, нерожденное, желанное…» И от радости великой он уже не стоит на твердой земле, а уносится куда-то вдаль на белом пушистом облаке. И видит под собою леса густые, реки текучие, озера глубокие да грады незнаемые, поболее Усолья, затерянного в дебрях.
Той же ночью в богоспасаемом стольном граде Москве родился младенец, чьего появления ждали с великим нетерпением. И вот свершилось! Наступил долгожданный миг. Схватки у государыни начались ввечеру, ее тотчас с великим береженьем снесли в мыльню, и там подле нее неотлучно находились бабка-повитуха да несколько боярынь. Иные боярыни с княгинями теснились в верхних покоях, тревожно прислушиваясь да перешептываясь.
Великий князь Василий Иванович метался по дворцу, натыкаясь на бояр да на окольничих, почти не узнавая их. Те испуганно жались по стенам, изумленно таращились: столь непривычно им было видеть своего государя в смятении духа. Он, ключник и постельничий Божий, искал утешения и опоры у них, своих холопов. Он, кто не терпел ни малейшего противоречия, был ныне растерян и подавлен. Василий Иванович то принимался молиться, то в отчаянии замирал, тревожно прислушиваясь, и наконец заперся в крестовой палате с митрополитом да священниками и посылал небу молитвы, прося у Господа прощения и благословения.
Рождение сего младенца значило для великого князя Московского много больше, нежели просто для отца — рождение сына. Сколько он ради этого претерпел! Потерял было всякую надежду на наследника, прожив с первой женой, Соломонией, в бесплодном браке долгие годы. Все, к чему прибегала его несчастная супруга, не приносило пользы: и молитвы, и чародейство оказались бессильными.
Вопрос — кому оставить Русскую землю, кто будет его наследником? — неотвратимо вставал пред Василием Ивановичем. Братья великого князя вновь могли втянуть государство в кровавое междоусобие, как случалось прежде. Надо было на что-то решаться. По совету ближних бояр государь задумал избавиться от неплодной супруги, заточив ее в монастырь.
Что тут началось! Монахи — заволжские старцы с Вассианом да Максимом Греком во главе — взбунтовались против такого злобного намерения, воевода князь Курбский возмутился… Даже простолюдины осуждали государя! Чтобы всех утихомирить, Соломонии предложили добровольно отречься от мира. Она отказалась. Василию Ивановичу было до слез жаль супругу, но отступать от задуманного он не собирался.
До сей поры памятна Василию Ивановичу последняя их встреча. От воспоминания и теперь озноб по телу пробегает. Объявил тогда великий князь жене свою последнюю волю: отрешиться от нее и взять иную супругу, чадородную. Выслушала его Соломония и долго молчала. Видел Василий Иванович, что с трудом держивается она: очи потуплены, подбородок дрожит, уста невольно кривятся, а пальцы торопливо перебирают, рвут концы убруса.
Жалко ее — самому впору разрыдаться. Однако уже виделся, стоял за постылой женой иной образ — огненновласой красавицы, живой, веселой, стремительной, обжигающей. Елена из рода Глинских покорила сердце великого князя, всю душу разбередила. Уж ни дня без смеха ее прожить не мог Василий Иванович. Непохожая на смиренных московских красавиц, воспитанная на иноземный лад, она отличалась своенравием, но была умна и рассудительна.
Соломония уже давно предчувствовала свою опалу, боялась, что отравят, даже голодала. Однако смилостивился государь: жизнь сохранил, да только в монастырь велел уйти. А ей-то все едино — что от мира уходить, что из жизни. Нету в том ее воли! Василий Иванович, муж венчанный, с которым прожили душа в душу столько лет, волком глядит. А все она, чертовка рыжая! Ведь сказывали Соломонии, предупреждали ее, да она будто одурманенная жила. Все надеялась: обойдется, остынет великий князь. А оно вон куда своротило! Уходи, велит, в монастырь, прими постриг. Полно, да ее ли это Васенька? Тот ли, с кем в божьем храме стояли, кого, как жене положено, в печали утешала, в сомнениях да раздумьях укрепляла? Не иначе, опоили сердешного, околдовали, нехристи окаянные.
Коптила, оплавляясь, свеча, уж огарочек остался, а Соломония все молчала, уставясь в пустоту. Василий Иванович терпеливо ждал ответных слов от пока еще супруги. Наконец разомкнула уста Соломония и заговорила прерывисто:
— Я ли не была тебе верною женою, Василий Иванович? Я ли не… — стон вырвался из тяжко вздымавшейся груди — жалостный, горестный.
Вздрогнул Василий Иванович, взгляд отвел, не в силах видеть страдания несчастной. Соломония не враз, но справилась с собой. Прижав руки к горлу, словно удерживая рвущиеся рыдания, она продолжала:
