– Так, пустое любопытство. Чем ты теперь собираешься заняться?
– Не знаю. Удалюсь в свое поместье, наверное, предамся воспоминаниям… Это будет скучная жизнь.
– Ты не знаком с принцессой Матасунтой? – как бы случайно обронил Пэдуэй.
– Мы не представлены. Я приехал в Равенну специально на свадьбу, всего за день до церемонии. Разумеется, я видел принцессу в церкви, когда ворвался ты. Красивая девушка, правда?
– О, да. И вообще, особа весьма примечательная. Если хочешь, я постараюсь организовать вам встречу.
Как только Урия ушел, Пэдуэй помчался к Матасунте, напустив на себя самый беспечный вид.
– Как видишь, дорогая, уехать не удалось. Дела…
Матасунта обвила его шею руками, так что он не мог вздохнуть, и прервала заготовленную речь самым эффективным способом. Мартин не смел противиться, да это и не стоило ему большого труда. Беда была лишь в том, что он не мог мыслить логически в то время, как ему требовалось все его искусство. А страстная принцесса, казалось, готова была целоваться бесконечно.
Наконец она спросила:
– Ну, что ты хотел сказать, возлюбленный мой?
Пэдуэй закончил объяснение.
– Я и решил забежать к тебе. – Он рассмеялся. – Все же хорошо, что мне надо ехать в Рим. Какая может быть работа, когда рядом ты?.. Между прочим, тебе знаком Урия, племянник Виттигиса?
– Нет. И не уверена, что хочу знакомиться. Когда мы покончим с Виттигисом, само собой придется ликвидировать и его племянников. А у меня глупое предубеждение против убийства людей, которых я знаю лично.
– Дорогая, не принимай опрометчивых решений. Урия – великолепный парень, тебе он обязательно понравится. По-моему, это единственный гот, которого бог не обделил ни силой, ни умом.
– И все же…
– Кроме того, он мне нужен, а сотрудничать не хочет. Я и подумал, что, может быть, ты согласилась бы завлечь его, склонить женскими чарами на мою сторону.
– Ну, если ты считаешь, что я могу помочь тебе, то, пожалуй…
Так принцесса в тот же вечер пригласила их на ужин. Сперва Матасунта отнеслась к молодому готу неприязненно. Но было выпито немало вина, и потихоньку она сменила гнев на милость. Урия оказался компанейским парнем, и вскоре они уже оглушительно смеялись и над тем, как он изображал пьяного гунна, и над скабрезными американскими анекдотами, которые торопливо переводил Пэдуэй. Если бы не невесть откуда взявшаяся досада на успех своего замысла, Мартин готов был признать, что давно не проводил время так приятно.
Вернувшись в Рим, Пэдуэй навестил захваченных в плен византийских генералов. Они были размещены со всеми удобствами и не сетовали на обращение; один лишь Велизарий выглядел угрюмым и подавленным. Вынужденная бездеятельность плохо отражалась на бывшем главнокомандующем.
– У нас перемены, – сообщил ему Пэдуэй. – Скоро государство будет сильным и богатым. Может, все-таки перейдешь на нашу сторону?
– Нет, господин квестор. Клятва есть клятва.
– Тебе никогда в жизни не случалось нарушать обещаний?
– Никогда.
– И если бы вдруг ты принес клятву мне, то был бы так же ей верен?
– Разумеется.
– Предположим, я объявлю амнистию и разрешу тебе вернуться в Константинополь – при условии, что впредь ты не поднимешь оружия против королевства готов и итальянцев. Ну, как?
– Ты умный и находчивый человек, Мартинус. Благодарю тебя за предложение, однако оно несовместимо с моей клятвой Юстиниану. Поэтому я вынужден отказаться.
Пэдуэй повторил предложение другим генералам. Константин, Перианус и Бессас сразу согласились. Мартин рассуждал так: командиры это средненькие, Юстиниан может найти таких, сколько понадобится; нет смысла их здесь кормить. Клятву свою они, безусловно, нарушат, но вреда от этого не будет. А вот Велизарий – настоящий военный гений; нельзя допустить, чтобы он сражался против королевства. Следовательно, он должен либо сменить хозяина, либо дать слово, которым лишь он один и дорожит, либо придется держать его в плену.
С другой стороны, коварный Юстиниан весьма ревниво относится к успехам и личным достоинствам Велизария. Если он узнает, что генерал остался в Риме, вместо того чтобы дать клятву и затем, естественно, ее нарушить, то может в раздражении пойти на какой-нибудь опрометчивый шаг.
Так родилось послание:
