Любой город – многослойная структура, и РјС‹, люди, живем лишь в одном из его слоев, не зная о том, что творится в РґСЂСѓРіРёС… Любой город многомерен, и измерения его РјРѕРіСѓС' выходить куда СѓРіРѕРґРЅРѕ Точно такова и Москва. Немногие из нас СЃРїРѕСЃРѕР±РЅС‹ путешествовать по ее измерениям и слоям, и с чем придется столкнуться героям романа – нашим современникам Р
Авторы благодарят тех, кто принял участие в создании этого романа в тексте и в жизни:
– Рин – Марину Авдонину – за образ московского Городового, его записки и полеты над Москвой;
– Эриол – Оксану Степашкину – за сцену первого явления чау-чау Джека;
– Келли – Дину Бромберг – за «женский Шаолинь» и семейство мертвецов;
– Кота Камышового – Анну Хромову – за волшебное описание Черкизовского рынка;
– Ингвалла – Вадима Барановского – за заклинания;
– Хильду – за «Кицунэ»;
– Хелавису – Наталью О'Шей – за «Дорогу Сна»;
– Елену Михайлик – за «Вавилонскую башню»;
– Ларису Бочарову – за «Альбигойцев»;
– Всеволода Мартыненко – за перевод рассказа Лоэнгрина из либретто к опере Вагнера «Лоэнгрин»;
– Дер Блинкера – Антона Мигая – за бродилки по Москве;
– всех, кто прожил эти годы рядом с нами, кто обсуждал технику полета во сне и наяву, доказывал родство Хозяйки Медной горы с сидами, кто искал переходные точки Москвы и бывал на Той Стороне.
Я люблю этот Город. Я помню его с самого начала, когда он еще не был Городом. Я помню его с первой рыбацкой хижины на берегу безымянной реки среди лесов. Я помню все его годы. Я видел, как он поднимался, этот Город, горел и снова восставал из пепла. Я помню все его улицы и стены – и те, что были, и те, что есть, и даже те, что могли бы быть. Я помню всех, кто в нем жил, и знаю всех, кто в нем живет.
Я был раньше его и буду тогда, когда его не станет.
Я вышел ночью на Ордынку.
Играла скрипка под сурдинку.
Откуда скрипка в этот час -
Далёко за полночь, далёко
От запада и от востока -
Откуда музыка у нас?
Поздним дождливым вечером
осеннего месяца сентября
возле сирого недовоскрешенного монастыря
на улице Рождественке
прямо посреди проезжей части стоял помятый бомжеватый мужик средних лет и,
затравленно озираясь по сторонам, периодически хрипло взвывал:
– Армагеддон! Армагеддо-о-он! Аррмагеддонннн!
Прохожих и проезжих в этот промозглый не по сезону вечер было на редкость мало, и вопль мужика был подобен гласу вопиющего в пустыне:
– Арррррмагеддонннн!
К кому вопиешь ты среди града суеты, человече, облаченный в обтерханный пиджак и треники с вытянутыми коленками? Тут жилых домов поблизости нет, а вечер поздний, все разбежались уже.
– Аррмагеддонннн!
– Ну? Чего орешь?
Возопиец обернулся. На тротуаре стоял человек среднеинтеллигентного вида в промокшей джинсовой куртке.
– Не-а, – прищурившись, помахал пальцем мужик. – Ты не Армагеддон. Армагеддона не видел?
– Почем я знаю, – пожал плечами человек. – Может, он уже подкрался незаметно?
– Как незаметно? – искренне удивился мужик. – Не, с Армагеддоном незаметно не выйдет. Тут, тля, козел в «мерсе» пропилил, так беднягу чуть не переехал. Я ему сказал в бампер кой-чего…
– И возымело? – бесцветно спросил прохожий, чтобы только поддержать разговор. Видимо, ему было все равно, о чем и с кем говорить. Хотя перееханный Армагеддон – это как минимум… нестандартно.
– А как же! – довольно протянул мужик. – Колесо так и село. Будет скота неповинного давить мне, гад! Аррмагед-до-о-оннн! – снова возопил мужик, теряя интерес к собеседнику.
Тот постоял немного и двинулся было своей дорогой. И тут, чуть не снеся его, откуда-то вылетел большущий черный ньюфаундленд. Зверь бросился к хозяину и, по-дворняжьи повизгивая, облизал небритую физиономию.
– Армагеддоша, – ласково просипел мужик. – Животинка ты моя дурная… Ну домой, домой пошли. Армагеддонушка…
Мужик пошел себе куда-то в темноту извилистых улочек старой Москвы, а молодой человек только покачал головой, глядя ему вслед. И пошел своим путем.
