Идти было тяжело — ноги по колено проваливались в снег. Слабый ветерок кружил в воздухе снежные россыпи. Георгий изредка останавливался, чтобы разглядеть светящиеся стрелку и циферблат ручного компаса. В высоких иссохшихся камышах на берегу Маныча он присел на снег передохнуть. Опять сильно ныла рука. Он с трудом перемотал портянки, подложил в валенки сухой камышовой травы и двинулся дальше на северо-восток.
На горизонте сквозь серую пелену облаков начал просачиваться рассвет. Маныч остался далеко позади. Георгий отыскал занесенный снегом стог сена и решил укрыться в нем до ночи.
Когда рассвело, он увидел, что неподалеку проходит проселочная дорога. Изредка по ней проезжали жители. Один раз, оставляя черный след дыма, протащился большой немецкий автобус.
Переставший было к утру снег вновь посыпал крупными хлопьями.
Вскоре Георгий почувствовал, как леденеют ноги. «Да, валенки не унты», — подумал он и начал усиленно шевелить пальцами. Немного помогло. Потом веки стали слипаться, и он не помнил, как заснул.
Разбудили его взрывы и страшный рев над головой. «Та... та... та... та...» — слышались сквозь рев моторов частые залпы авиационных пушек. Снаряды со свистом рассекали воздух. Мелкой дробью рассыпались длинные пулеметные очереди.
Георгий выглянул из своего убежища. Шестерка штурмовиков обстреливала остановившуюся колонну — около десятка немецких легковых автомашин и два больших автобуса (очевидно, перебазировался штаб какого-то крупного соединения). Несколько автомашин горело. В стороны от дороги разбегались фашисты и плашмя валились на снег.
До боли в глазах всматривался Георгий в хвостовые номера самолетов, однако разглядел лишь белую полосу, наискось перечертившую киль и руль поворота, — опознавательный знак дивизии полковника Рубанова. Но вот штурмовики изменили направление захода на цель, и теперь, выходя из атаки, проносились почти над самым стогом, где прятался Карлов.
Георгий опознал «семерку» — самолет старшего лейтенанта Мордовцева. За ним мчался самолет с номером «20». «Это же сержант Семенюк!» Штурмовик начал разворот и накренился. «За Карлова!» — успел прочитать Георгий на фюзеляже.
Что-то стиснуло горло. Расползлись буквы, слившись в сплошную белую строчку.
«Дойду, обязательно дойду, чего бы это ни стоило дойду», — твердил себе Георгий и вытирал рукавом щеки. А крупные буквы надписи все стояли перед глазами.
Минуты через три, видно расстреляв весь боекомплект, штурмовики улетели на восток.
Фашисты подбирали раненых и под руки волокли их в уцелевший автобус. Затем, бросив на дороге пять обгоревших машин, колонна тронулась и вскоре скрылась из виду.
Георгий почувствовал голод. Он отогрел пальцы в широких рукавах деревенской овчины, достал банку сгущенного молока и высосал почти все содержимое.
Быстро стемнело. Изредка в разрывы низко проплывающих облаков заглядывала луна, освещая темные груды обгоревших машин. Мороз крепчал.
Георгий выбрался из стога и взглянул на компас. Ему необходимо было пересечь дорогу. Разбитые брошенные машины стояли на его пути.
Конечно, можно было их обойти стороной. Но Георгию страстно хотелось посмотреть на эти груды металла — он никогда раньше не видел вот так рядом, на земле, результаты воздушных ударов.
«Наверно, у машин никого нет. В конце концов, за ними можно спрятаться, если кто-нибудь появится», — решил он и зашагал к дороге.
Ближе к машинам Георгий стал пробираться осторожней. По ровному открытому полю он крался, лишь когда луна скрывалась за облаками. Как только она выглядывала, Георгий ложился на снег и лежал неподвижно. Никогда раньше он не предполагал, что луна так щедро может освещать землю. Хотелось глубже зарыться в снег, спрятать себя от случайного вражеского взгляда.
Опасения оказались напрасными. Подобравшись вплотную, он убедился, что у машин никого нет. Он обошел их и осмотрел при лунном свете развороченные прямыми попаданиями снарядов капоты, бензиновые бачки, кузовы.
Вдруг Георгий ясно услышал скрип приближающихся саней. Маскируясь в тени, он забрался внутрь автобуса. Стекла окошек были выбиты. Два походных металлических столика с вырванными из пола ножками перекосились набок.
Лошадь была уже совсем близко. Георгий увидел человека, сидящего в санях. Ясно вырисовывался немецкий автомат на плече.
— Трр... — послышалось на дороге. Лошадь остановилась. — Ишь, как угораздило.
Снег захрустел под ногами. Человек обошел кузов автобуса.
— Хенде хох! — крикнул Георгий.
— Я свой, их полицай, — проговорил тот и поднял руки.
Георгий, не опуская автомата, скомандовал:
— Не разговаривай, поворачивайся кругом. Пошевелишься — застрелю на месте, — и полушепотом повелительно добавил, назвав первую попавшуюся на язык фамилию: — Иванов, обезоружить его.
Когда полицай повернулся спиной, Георгий выпрыгнул из автобуса. Он снял с полицая автомат, затем переложил в свой карман пистолет, извлеченный из кобуры предателя.
— Иди к лошади! — он ткнул его в спину дулом автомата.
— Хоть ноги-то мне развяжите. Я их, кажется, уже отморозил, — послышался из саней чей-то жалобный, молящий голос.
