Историю про тетю Асико время от времени с удовольствием слушают в любой компании – но эта история живет на грузинском языке, в ней почти половину красоты составляют непереводимые лингвистические фокусы, особенности произношения и неподражаемый фольклор.
Частью материал впитан при личном общении, а основные эпизоды поставляет Элисо – любимая племянница тети Асико.
Мне, во всяком случае, Асико никем не приходится в смысле родства – даже тетей, однако я, как всем известно, беззастенчиво и хищно пользуюсь любой возможностью создать историю, и поэтому ломаю голову – как перевести мой обкатанный до последнего камешка рассказ с грузинского на русский, чтобы вся его прелесть не осыпалась, как пыльца с бабочкиных крыльев?
Все-таки попробую, но помните: говор тети Асико – это самый изысканный и чопорный говор светских гостиных Тбилиси, надменный и вежливый; и ни разу она не вышла из образа.
Ни разу.
– Какая я вам всем мамида?! – оскорбленно изумлялась Асико, вздергивая плечики. – Называйте меня хоть бабушкой, что ли. Или – сударыня. Что за фамильярность!
Но имя сцепилось со словом: «мамида» в переводе – сестра отца.
Хорошо, пусть будет бабушка Асико.
Вообще-то ее назвали Айше, но детское имя заменило официальное, и только табличка на входной двери слева напоминала об этом: на ней указаны имя, фамилия – девичья – и профессия, врач-гинеколог.
А справа – обычная табличка с именами жильцов квартиры: ее мужа и ее собственным.
Эти две таблички на одной двери вогнали меня в непреходящий восторг.
– Надо же, – сказала я Элисо при первом визите к Айше, – вот это женщина – муж указан один раз, а она – целых два раза!
– Это которая твоя невестка – аджарка или мегрелка? – бесцеремонно спросила Асико у Элисо.
Получив ответ, продолжила:
– Мой отец говорил – если к тебе в гости придет мегрел, прими его как положено, а потом и стул за ним вьжинь!
Подождала, пока мы вежливо и ошарашенно отсмеемся, и серьезно разъяснила:
– Это ерунда, у меня зять был мегрел – золотой человек.
Асико вышла замуж за человека не одной с ней веры – за христианина, к тому же со странной фамилией, и для ее теток это было трагедией.
– Биби сказали мне – ты что, в Тбилиси никого не нашла, кроме армянина?! А потом они его полюбили, но так и не поняли, что он грузин. Для них было ужасно одно то, что он не мусульманин. Я нашу веру сохраняю, она очень, очень сильная. Но мои дети – пусть делают, что хотят.
Несмотря на то что своего мужа Вову она обожала и старалась создать ему райскую жизнь, все-таки приходилось его временами огорчать.
– Ему по работе нельзя было жить в роскоши, так что я сама зарабатывала себе на все эти безделушки, – показывает Асико три шкафчика с бесчисленной и немыслимой антикварной дребеденью. – Один раз он пригрозил, что разведется со мной, если я не перестану за его спиной якшаться со спекулянтами. Но я его все равно не слушалась!
Она очень любила козырять своей картинной галереей.
– Джемалик, поправь, пожалуйста, «Белую рабыню»! Эти изверги носятся здесь, как будто в своей гурийской деревне, вот и покосили. Откуда им знать, что такое искусство. Это копия, но очень хорошая, – и зорко глядела на реакцию гостя; и не дай Бог, если он не восхищался и не спрашивал, кто писал ее дивный портрет.
– Пей кофе, детка, – любезно и все же неуловимо надменно говорила Асико и подавала чашку; и если кто-то из робости отказывался, пытаясь быть тише воды ниже травы, произносила грозным голосом Золушкиной мачехи: – Пей, неловко отказываться, сварено уже!
Побывать в ее доме и не отобедать – это было равносильно личному смертельному оскорблению, я не шучу.
– А кто говорит, что ты голодная?! – недовольно вопрошала Асико. – Никто не голодный, знаю я, что у вас есть что покушать. Садись, я тебе положу вот этой рыбы в кинздзмари – летом хочется холодного. А потом десерт, что тут такого?!
– Женщина должны быть маленькая, миленькая, кокетка… вот как я. – И косилась на свое отражение в витрине с антикварным барахлом. – Или вот как моя Элисо!
Если бы она была высокая – то для нее идеалом красоты были бы высокие, была бы рыжая – то рыжие; одним словом – все, что было ее, автоматически становилось идеальным.
И она победоносно глядела на других женщин, которые даже мечтать не смели приблизиться к уровню божества.
Первую свою невестку она обожала – как и всякую светскую, яркую, смелую женщину, которая все успевает – и дом, и детей, и работу, и блистать в обществе.
Вторую так и не смогла принять – ее душа просила блеска и гламура. Никакие заслуги не могли извинить в глазах Асико несветскости. Ну совсем никакие, хоть тресни, – правда, если речь шла о женщинах ее семьи.
Дочери и внучки ее все как одна были ее верными вассалами – Асико скрупулезно оделяла каждую из них приличным приданым, пилила мужчин, чтобы те обеспечивали достойную жизнь своим женам, сестрам и дочерям – квартира с роялем и бриллианты казались Асико непременным условием достойной жизни.
