Ух, до чего же здорово, когда под тобой твердая земля! Особенно если до этого ты в течение более трех часов только и делала, что взлетала, маневрировала под огнем вражеских зенитчиков, садилась и снова взлетала. С наслаждением потянулась, так что хрустнули суставы, сделала несколько шагов. И вдруг голос дежурной:
— Чечневу — на КП, к командиру полка!
Обычно во время боевой ночи летчиц вызовами не тревожили. Что же могло случиться? Обеспокоенная, прибежала на командный пункт.
— Вольно, вольно, — остановила меня Бершанская, увидев, что я собираюсь докладывать. — Тут к вам гость.
Загадочно улыбнувшись, она отошла в сторону и передо мной предстал (могла ли я подумать!) мой первый инструктор. Я буквально остолбенела от неожиданной радости и, наверное, с минуту стояла с раскрытым ртом, не в состоянии вымолвить ни слова.
— Ну, здравствуйте, — услышала я, — здравствуйте, товарищ гвардии старший лейтенант!
— Миша! — невольно вырвалось у меня. — Михаил Павлович!
Дужнов шагнул мне навстречу, и мы долго, молча и улыбаясь, трясли друг другу руки. Вот и сбылось то, о чем я мечтала. Случай оказался более щедрым ко мне, чем я могла ожидать, он свел меня не просто с товарищем, а с другом, любимым учителем и воспитателем.
Дужнов был все таким же стройным, подтянутым, аккуратным и даже начисто выбритым. Война и фронтовые неудобства не изменили его привычек. Таким я увидела его в первый раз шесть лет назад на осоавиахимовском аэродроме, таким же повстречала и на фронтовом, где подчас даже помыться толком негде было.
— Да как же вы здесь? — наконец обрела я дар речи.
— А вы?
— Я в полку Бершанской.
— Стало быть, мы соседи. Наш полк тоже в составе второй дивизии. Вот не чаял, что доведется встретиться со своей ученицей у самых стен Севастополя, да еще в такую жаркую боевую ночь.
— Значит, и вы летаете на У-2? Но как же так, воюем бок о бок и не знаем об этом.
Дужнов развел руками:
— Всякое бывает. А я, откровенно говоря, был твердо убежден, что вы в истребительной авиации. Помните ваши планы?
— Не вышло, Михаил Павлович. Раскова отговорила, сосватала в ночные бомбардировщики.
— Жалеете?
— Пожалуй, немножко жалею. А вы?
— Тоже немножко.
И мы оба рассмеялись, прекрасно поняв друг друга. Встреча наша заняла не более пяти минут. Я спешила в очередной полет, Дужнова тоже ждал самолет. Михаил Павлович оказался в нашем расположении неожиданно — залетел со своей эскадрильей пополнить запас бомб, которые в их полку к тому времени кончились.
— Чечнева, к самолету! — прокричал кто-то.
Мы отошли от КП.
— Ну, Марина, — вдруг впервые назвал меня по имени Дужнов, — желаю тебе успеха. Может быть, свидимся в иной обстановке.
— Почему, может быть?
Дужнов помолчал немного и тихо произнес:
— Война все же… Помнишь Мацнева?
— Анатолия Сергеевича? — сердце сжалось от недоброго предчувствия.
— Да. Вместе сражались. Я вот уцелел, а он погиб под Сталинградом. Ну, бывай!
Дужнов еще раз крепко сжал мою ладонь, повернулся и быстро зашагал в темноту. Я постояла немного, вслушиваясь в звук его удалявшихся размашистых шагов, и медленно побрела к самолету.
И радость, и печаль принесла мне эта неожиданная встреча. Весть о смерти Мацнева омрачила мою радость, но не могла совсем изгнать из моего сердца большого, непередаваемого словами чувства благодарности к судьбе, подарившей мне эту короткую, но приятную встречу.
Минула еще неделя, и наконец свершилось долгожданное. Крым полностью освобожден от фашистской нечисти. Остатки вражеских дивизий, в предсмертных судорогах цеплявшиеся за мыс Херсонес, были разгромлены. Над Крымом вновь простерлось мирное небо, залпы орудий и взрывы бомб больше не заглушали шума морского прибоя.
