В музыкальное наследие человечества вплелись некоторые мелодии, пришедшие явно не из земных чувств, настроений и ритмов. Часто, авторы этих мелодий неизвестны. Откуда они? Они никак не могли появиться здесь!
Всё, что может человек, в сравнении с этим топорно и примитивно, нет таких ритмов ни в теле, ни в душе.
Она пела не грустно и не весело, совсем иначе. Если бы на месте Константина был выдающийся музыкант с абсолютным музыкальным слухом по земным понятиям, он бы тоже замер и не стал бы даже пытаться что-нибудь понять. Разум должен знать своё место.
Человек в таких случаях может только снять шапку и сказать: «Эх, а вот мы здесь сами не знаем, чем занимаемся!»
Казалось, песня проникала в такие пространства, куда можно будет когда-нибудь прийти и вновь эту песню услышать.
Константин прикрыл дверь. Не то что ему не хотелось подслушивать песню или её прерывать, – он не знал, как можно подойти к Людвике, поздороваться и заговорить. Это было бы преступно обыденно, а ничего другого в голову не приходило. Он медленно спускался по лестнице. Навстречу поднимался Антонио.
– Что? – спросил он.
– Там Людвика поёт.
Антонио понимающе кивнул, они спустились вниз.
– Почему простая песня может изменить всё? – спросил Константин.
– Сталкиваешься с прекрасным, – сказал Антонио, – и тонны разумных рассуждений превращаются в ненужный хлам! Да?
– Интересно, – задумался Константин, – а как же на нас действует всё злобное и отвратительное – заставляет крепче держаться за логику и здравый смысл?
– Если нет ничего другого, более человеческого.
– Но почему у нас обычно нет внутренней глубины? Вернее, обычно мы её никак не чувствуем. Она в обыденной жизни никак не проявляется, как будто её и нет!
– А зачем тебе глубина в обыденной жизни? Когда живёшь, как крот, о внутренней глубине можно забыть. Она сочетается с остротой жизни!
У Антонио когда-то была своя компания. Странно, но сейчас почти никого не найти из той компании неблагополучных подростков, так или иначе увлечённых живописью. Некоторые из них вели очень рискованный образ жизни, и неудивительно, что они куда-то пропали.
Центром этой компании был Адольф, он умер в психиатрической больнице в возрасте 37 лет. Он был художником. Именно в мастерской, доставшейся ему от деда, и собиралась компания, он был её душой и нервами. Астеничного телосложения, с бледным худым лицом, он был намного старше всех, но в душе это был подросток, считавший себя гениальным художником, так и не вошедший в мир взрослых людей.
Адольф не добился ни известности, ни признания. Его картины неэротического характера продавались очень плохо. Три его картины висят в комнате Антонио. Где остальные – неизвестно! Адольф никогда не ориентировался на модные течения, никогда не искал клиентов, ничего не делал на заказ. Его фамилии нет ни в одном каталоге. Он старался не общаться с другими художниками, чтобы избежать какого-либо влияния с их стороны на свою живопись и какой-либо оценки своих картин, что в высшей степени неразумно для того, кто хочет продавать свои картины.
Он писал только то, что его волновало. И во всём, что его волновало, он встречал «неуловимое присутствие духа» и «запретную сторону секса».
– Соня, я напишу твоё разочарование, – говорил он, – это колоссальное чувство. Именно у тебя это колоссальное чувство! Я такого в жизни своей ещё не встречал!
Он писал именно разочарование. В какой форме оно проявлялось, было вопросом второстепенным. Это была живопись искренности, подлинная духовная живопись.
– Форма, которая не дышит чувствами, не достойна человеческого взгляда! – безаппеляционно заявлял Адольф.
Случайные люди в компании не задерживались.
– Не люблю тех, кто «себе на уме» и «толстокожих», – говорил Адольф, – у нас здесь нет ни одного ординарного человека, здесь те, у кого нервы на поверхности.
Здесь находили пристанище подростки, спасающиеся от мира тупости и равнодушия. Обычно в мастерской жили несколько человек одновременно. Юноши и девушки, не столько искавшие «запретных сторон секса», сколько не принимавшие поверхностность человеческих отношений. Кому-то со стороны могло показаться, что мастерская Адольфа – это какой-то притон.
Здесь всё было по-другому. Здесь никто никому не лгал. В этой атмосфере малейшая ложь была бы видна как на ладони. Что бы здесь ни происходило – ни у кого бы язык не повернулся назвать это чем-то неприличным! В сексе тоже ничего неприличного не было. Это было нечто захватывающее дух, радостное и грандиозное! Каждый по-своему начинал понимать, что всё дело – в отношении человека к человеку.
– Если в ваших отношениях есть глубина, то секс не может показаться чем-то пошлым или неприличным. Всё неприличное и всякая мысленная дрянь только в головах у тех, кому достаточно формальных, нечестных отношений. Их удел – животный секс и пошлость.
Формальные и нечестные – для Адольфа это было одно и то же. Глубина в отношениях подразумевала только «вселенскую любовь» и ничем иным, с точки зрения Адольфа, быть не могла.
