Они поднялись на третий этаж и позвонили. Как и ожидали, им открыл Радев. В его взгляде на миг вспыхнуло и снова угасло что-то гораздо большее, чем неприязнь, что-то близкое к ненависти.
— Что вам нужно? — сухо поинтересовался он.
— Давайте войдем в квартиру, Радев! — в тон ему ответил инспектор.
— Вам не кажется ли, что это уже слишком?
— Только вы виноваты в этом!
— Хорошо, входите!
Мужчины вошли в холл и сели втроем возле старого лакированного столика.
— Я вас слушаю.
— У вас больше нет алиби, Радев! — строго начал Димов. — Оказалось, что доклад у Боровой вы писали не 27 мая, а на день раньше.
Димову показалось, что шея Радева вдруг ушла в его плечи. Но выражение лица Радева не изменилось. Он молчал.
— И вы прекрасно знали это.
— Да, знал! — глухо ответил Радев.
— Знали и промолчали в суде! Так?
Радев поднял голову. В его взгляде была какая-то особая твердость.
— Товарищ Димов, ведь я лучше всех знаю, что я не виноват. И в конечном счете все, что на пользу мне, на пользу правде.
— Не хитрите и отвечайте только на вопросы. Точно в четыре часа 27 мая ваша начальница и в самом деле позвала вас в свой кабинет. Что было потом?
— В том-то и дело, что товарищ Борова крайне рассеянная. Обычно через пять минут она забывает, что сказала или кого вызвала. Когда я поднялся в ее кабинет, ее там не оказалось. Наверное, она пошла в министерство. Я остался в кабинете, решив дождаться ее.
— Сколько времени вы ее ждали?
— Около двадцати минут, но она не вернулась. Тогда я решил пойти домой, не стоило возвращаться ради получаса. И я ушел.
— И что вы увидели дома?
Радева передернуло.
— Вы знаете, что я увидел… Мертвую жену. А вскоре пришел этот товарищ.
— И где вы ее нашли?
— Я уже говорил в суде… На кровати, прикрытую одеялом.
— Вы лжете! — строго прервал его инспектор. — Вы сами сказали, что пробыли в кабинете Боровой около двадцати минут… Десять минут ушло на дорогу — всего полчаса… Значит, вы пришли домой в половине четвертого…
— Нет, в тот раз я шел довольно медленно. И прошел парком. Я так часто делаю. Так что домой я вернулся только в начале шестого.
— Вы встретили кого-нибудь в парке? Разговаривали с кем-нибудь?
— Нет.
— А что, если вы вернулись домой намного раньше пяти часов? А потом ушли из дома и вернулись снова?
Радев молчал.
— Скажите, что вы увидели дома, когда вернулись в первый раз?
Радев хмуро молчал.
— Думайте, что хотите! Я сказал все, что имел сказать.
— В таком случае я вынужден снова передать ваше дело в суд.
— Вы вольны делать все, что вам заблагорассудится. Но одну вещь вы должны себе уяснить — моя личная судьба меня совершенно не интересует. Если я что-то и делаю, то ради детей.
— Возможно. Но с этого часа вы будете разговаривать со следователем. Прошу вас одеться и следовать за нами.
— А мой сын?
— Будьте спокойны, мы позаботились о нем.
Радев вздохнул и направился в спальню. Что-то надломленное чувствовалось во всем его виде. Кто знает, может быть, он наконец заговорит… Может быть, наконец скажет правду…
В записной книжке инспектора Димова только одна встреча не была отмечена галочкой — встреча с адвокатом Стаменовым. Конечно, можно было обойтись и без нее, но он чувствовал, что должен встретиться с молодым юристом. Он послал ему извещение, и на следующий день, точно в назначенное время, Стаменов появился в дверях его кабинета, притом в новом костюме. Правда, это был не весть какой костюм — он не отличался ни добротностью материала, ни изяществом покроя, но все же был совершенно новым. На неясно выраженных скулах молодого человека начинали пробиваться бакенбарды. Он был даже при галстуке. И держался он весьма самоуверенно — успех его первого дела, вызвавший много шума среди его коллег, явно поднял Стаменова и в собственных глазах. Это был уже не прежний скромный и непритязательный Жорка, страстный поклонник старинного Шиллера. Успех нередко оказывает дурные услуги. От блеска его щедрых и теплых лучей погибало куда больше людей, чем под ударами врагов.
Инспектор Димов уже первыми своими словами окатил, как кипятком, начавшего было важничать петушка. Ему даже не пришлось вырывать у него перья из его задранного хвоста — они выпали сами.
— Я просто поражен! — тихо произнес Стаменов. И надолго замолчал.
— Вы верили в его невиновность? — спросил Димов.
— Да, я был убежден в ней.
— Именно поэтому я вас и вызвал. Что, в сущности, давало вам эту уверенность?
Стаменов беспомощно развел руками.
— Все! — воскликнул он.
— А точнее?
— Не знаю, что вам и сказать. Например, то, что он не защищался. Не помогал мне ничем. Из него приходилось силой вытаскивать самые незначительные факты. Тот, кто лжет и хитрит, так не поступает. Тот борется и зубами, и когтями.
— Да, понимаю вас! — дружелюбно сказал Димов.
Он явно благоволил к молодому человеку, принимал его намного сердечнее, чем обычных посетителей.
— Мне хочется задать вам еще вот какой вопрос, — продолжил Димов. — В суде вы высказали следующее предположение: Стефан Радев мог вернуться домой раньше сына, увидеть мертвую жену и перенести ее в спальню, чтобы мальчик не увидел трупа. И что-то вынудило его уйти…
