И опять Филидоров не знал, кто эти наши. Он уже сам не помнил, в скольких местах он консультировал. Потом подошли трое наших с восклицаниями:
– Профессор! Отлично!
Они все были в плавках.
– Сегодня День шахтера. Надо отметить!
Ага. Это шахтеры.
– Сапожников тут… Вы знакомы?
Профессор Филидоров дал им адрес своей хозяйки.
Он жил на втором этаже, и в три стороны было видно море. Каменистая улочка вела вверх к его дому, а над ней зелень, зеленый навес листвы. Свет, тень, живое и каменное.
Профессор Филидоров нес авоську с сухим вином и печеньем. Посидим тихонько у распахнутых окон. Будем дышать морем, пить сухое вино, глядя на луч пурпурного заката, а потом на большое лунное море.
Не постучавшись, вошли два незнакомых парня с лицами гангстеров.
– Здесь День шахтера? – спросили они.
– Здесь… Но… – сказал Филидоров.
Парни внесли ящик водки и два ящика пива, поставили у стены рядом с двумя филидоровскими «сухонькими».
– Мы за закуской, – сказали они.
И ушли.
Профессор Филидоров похолодел. Он выглянул в окно. Много людей поднимались вверх по улице. Они размахивали руками и показывали на профессора. Они шли к нему.
Потом, перекрывая пение Нели, рев голосов и вой магнитофона, шахтер с лицом артиста Бориса Андреева и фигурой Ильи Муромца воскликнул:
– Надо выпить за самого старшего среди нас шахтера! Профессора Филидорова!
– Я не шахтер… – стеснительно сказал Филидоров.
– Не верьте ему, – сказал Сапожников. – Он шутит.
– Ура! – крикнули все.
Кроме Сапожникова – абсолютно незнакомые лица. Ни «швед», ни трое «наших» в плавках так и не появились.
Со двора два гангстера подносили шашлыки, дым поднимался, как при казни еретика Джордано Бруно, и профессор Филидоров уже не боялся хозяйки, он боялся дружинников. И жителей города.
– Ты хороший человек, – говорил ему Илья Муромец.
А Добрыня Никитич доливал ему в бокал пиво:
– Запей… Хорошо будет.
– Я не пью, – говорил Филидоров.
– Только один шахтер не пьет, – говорил Алеша Попович. – Памятник на министерстве.
– Я не шахтер, – все более весело говорил Филидоров.
– Он шутит, – говорил Сапожников.
И профессор Филидоров уже ничего не боялся.
Только один раз он испытал чувство ужаса и паники. Это когда все, и он с ними, оглашая ночь песнями, спускались вниз к морю и в нижнем конце улицы увидели слепящую фару и услыхали треск милицейской коляски. Пропало все. Доброе имя, уважение общественности.
Гости окружили патруль. Профессор отчаянно и благородно выступил вперед.
– Я профессор Филидоров… – сказал он. – А это мои ученики…
– Потише, граждане, – сказал милиционер. – Поздно уже.
С песней: «А кто твой муж, гуцулочка? Карпа-аты!..» – гости двинулись в дом отдыха. А профессор Филидоров, Сапожников и тихий человек, которого все шахтеры называли Аркадий Максимович, сели возле тихого моря на теплую гальку. Последней подошла Неля.
– Стыдуха, – сказала Неля. – Ну прямо стыдуха.
Она сегодня шепелявила, у нее губа треснула. И еще она боялась лететь на самолете, а ей улетать послезавтра.
– А почему боишься? Тошнит?
– Да сто ты? Мозно аэрон принять. Я на самолете не боюсь… Просто если он навернется, сто тогда будет?.. Смотри, губа треснула… Слусай, а это не рак?
– Не надо на ветру целоваться, – сказал Сапожников.
– Да ты сто? Откуда целоваться? У меня зених в Донецке… Видись, ессе треснула? Это не рак?
– Рак, – сказал Сапожников. – Ну что ты пристала?
– А мне сёрт с ним, сто рак, – сказала она. – Мне главное дело с родителями попроссяться… Ах, сёрт возьми, заль, сто не в Донецке заболела, не успею с родителями попроссяться…
– Не рак у тебя, не рак, успокойся, – сказал Сапожников.
– Сестно?
– Честно тебе говорю. Я знаю. Иди.
И Неля тоже ушла.
– Странно… – сказал профессор Филидоров. – Все это чудовищная дикость, варварство… Водка эта, пиво… Но я никогда не проводил такого чудесного вечера… Все так непривычно… Вот вы шахтер, Аркадий Максимович… объясните мне…
– Я не шахтер, – сказал Аркадий Максимович. – Я археолог.
Он увидел светлячка и нагнулся, Сапожников увидел светлячка и нагнулся, и они стукнулись лбами.
Так Сапожников познакомился с Аркадием Максимовичем.
Так в эту ночь возник, и, быть может, главный для Сапожникова, поворот на его жизненной дороге проб и ошибок. Но он этого, конечно, не знал тогда, и тем более не знал, к каким это его приведет выводам.
Аркадий Максимович перебирал камешки на берегу теплого моря и вдруг сказал, что в сборнике фантастики он читал сапожниковский рассказ о Скурлатии Магоме, нерадивом ученике будущего, и что его, как археолога, привлекла там одна мысль.
– Какая? – спросил Сапожников.
Оказалось, мысль о том, что если машина времени возможна, то она уже изобретена в будущем, и в этом случае поездки в прошлое наших потомков неизбежны, а также неизбежны их скрещивания с нашими предками, и этим объясняется разнообразие рас. Это очень простое объяснение и очень смешное.
– Из-за того, что смешно, – сказал Сапожников, – редактор и не хотел печатать. Солидности ему не хватало… А без солидности какая наука?
– При чем здесь наука? – сказал Филидоров. – Это же фантастика. А фантастика для возбуждения фантазии.
