– Ладно… – Сапожников махнул рукой. – Ладно. Иди.
– Ты меня неверно понял, – сказала Вика.
– Я тебя верно понял.
– Я ухожу потому, что с тобой я становлюсь такой же сумасшедшей, как ты.
– От себя далеко не уйдешь.
– Поцелуй меня, – сказала она, – сейчас или никогда.
– Не хочется.
– Не сдавайся, Сапожников. Я тебе не гожусь, – сказала Вика. – Ни за что не сдавайся.
И ушла.
Легко сказать, не сдавайся. Пожить бы немножко просто так, как трава растет.
– Ишь чего захотел, – сказал Дунаев.
Нелеп и смешон был Сапожников до удивления. Он был похож на человека, который удачно идет по утонувшим в воде камушкам, в полной уверенности, что идет по воде и что, стало быть, вообще по воде ходить можно, и он удивляется, почему это другие люди не ходят по морю, аки посуху.
Раздался звонок в дверь, и Филидоров с Толей все же вернулись. Но без доктора Шуры.
Филидоров и Толя топтались в ночном дворе, чтобы не мешать Вике скандалить с Нюрой из-за Сапожникова. Потом из подъезда пробежала Вика. Наверно, и им пора было по домам, но что-то их удержало.
Филидоров припомнил, как на диспуте Сапожников кинул цитату из Менделеева – лучше какая-нибудь гипотеза, чем никакой.
И, вспомнив Сапожниковы бредни, Толя и Филидоров подумали – чем черт не шутит? И вернулись.
Ну а потом, как уже рассказано вначале, сели пить чай. Вошла летающая собака. О ней высказались разноречиво, и Сапожников, грубо нарушая приличия, ушел спать.
Вечерок не получился.
– Вы с ним не так разговариваете, – сказал Дунаев. – Это все бесполезно. Когда с ним так разговаривают, он становится тупицей.
– А он и в детстве был дефективный, – сказала Нюра.
– Какой?
– Дефективный.
– А как с ним разговаривать? Как?!
– А вы его разжалобите.
– Что?
– Ну да… – сказала Нюра. – Слезу подпустите… Он жалостливый.
– Чушь какая-то, – нахмурился Толя. – При чем тут жалость? Жалости в науке не место.
– Место, место, – сказал Дунаев. – Вы ему растолкуйте, кому без этой вашей штуковины не жить… Он и раскиснет… Он вам враз все придумает.
– Детский сад!
– Это точно, – сказал Дунаев.
– Погодите, – повеселел Филидоров. – Тут что-то есть.
– Вы ешьте компот… Он пастеризованный, – убедительно сказала Нюра.
И теперь Филидоров после слов Нюры понял так, что все сапожниковские теории – потому что он ученых пожалел, так, что ли?
Но если нужна гипотеза, которую мог бы понять и ребенок, то, может быть, ее и должен высказать ребенок, подумал Филидоров и пошел будить Сапожникова.
– Вставайте… – сказал он, – потолкуем… У меня самолет в два ноль-ноль…
Сапожников открыл глаза.
– Нужна гипотеза, которую бы понял ребенок, – сказал Филидоров.
– А что? – спросил Сапожников. – Вы бы тогда хорошо жили?
– Наверно.
– Это можно.
Филидоров подмигнул Толе.
– Что можно? – спросил Толя.
– Можно сделать, – сказал Сапожников. – Можно сделать гипотезу, которую поймет ребенок.
Филидоров засмеялся.
Тут вошел Дунаев и сказал, что звонил доктор Шура, очень веселый, и просил передать Сапожникову, что он знает, кто такой Сапожников.
– Ну и кто же он такой? – спросил Филидоров.
– Летающая собака.
– Оставьте меня в покое! – закричал Толя рыдающим голосом доктора Шуры. – Оставьте меня!
И они уселись потолковать.
Вот уже Нюра ушла спать, доверившись тем, кто остался додумывать тайны до конца и посильно.
Никого лишнего в квартире Дунаевых.
Остались четверо, которые не боятся, и пожилая женщина, которая знает то, чего этим четверым вовек не узнать, потому что они знают умом, даже иногда сердцем, если повезет, а она знает, потому что знает.
Есть такое знание, когда доказывать ничего не надо.
– Ну, Дунаев, – сказал Сапожников, – они хотят гипотезу, понятную ребенку… Ладно, выручай. Есть такая гипотеза. Но я ее на тебе попробую.
– Дурацкая твоя привычка лезть туда, где ты ни хрена не смыслишь, – сказал Дунаев.
– А я и не лезу. Однако есть область, где все смыслят более или менее одинаково. Кроме полных кретинов.
– Какая же это область?
– Область здравого смысла.
– Вот как раз тут у меня большие сомнения, – ухмыльнулся Филидоров.
– Скажи, Дунаев, если два авторитета утверждают противоположное, имею я право не поверить им обоим?
– Можешь. А конкретно?
– Один великий ученый сказал, что свет – это частицы, а другой великий ученый сказал, что свет – это волна.
– …Я в физике ничего не смыслю.
– Да не в физике, а в здравом смысле, – сказал Сапожников. – Два авторитета не сговорились – можешь ты им не поверить обоим, обоим?..
– Так и не сговорились? – спросил Дунаев.
– Фактически нет. Просто порешили считать, что у света есть признаки и волны и частицы. Порешили – и точка.
– Но ведь, наверно, это установили?
– Ага, – сказал Сапожников. – Но не объяснили, как это может быть.
– А ты объяснил?
– А я объяснил.
– Кому?
– Себе, конечно… Жить-то ведь как-то надо? – сказал Сапожников.
– Ну и как же ты объяснил? – спросил Дунаев.
