Кто приходит с войны, его всегда спрашивают: ну как там? Одно дело сводки и кинохроника, другое дело – свой вернулся и расскажет, как там. Все равно не рассказать. Потому что – слова. А все слова описывают жизнь, потому что придуманы живыми. Словами можно, конечно, нагнать страху, потому что страх – это тоже жизнь. А как описать смерть? Обморок, потеря сознания и даже клиническая смерть – это еще не смерть, это потеря ощущения жизни, а все же не смерть. Потому что научно установлено, что в момент подлинной смерти организм любой, даже насекомого, дает вспышку некоего излучения, которое фиксируется приборами. Кто не верит – пусть спросит у специалистов.
Снова пришел Аркадий Максимович. Сидел, смотрел на Сапожникова и ни о чем не расспрашивал.
Трехногая собачка Атлантида то бродила ревизией по комнате, то сидела под стулом возле тощей ноги Аркадия Максимовича.
В переводе на собачий, Аркадий Максимович был пудель – седые кудри и глаз обморочный, а Сапожников – московская сторожевая – наивности побольше и злости тоже.
Сапожников спросил:
– А как дела с Кайей, женой Приска-младшего?
Потому что во всех катаклизмах Сапожникова, по нелепости его натуры, интересовали судьбы частные и мелкие, о которых он мог бы совершенно спокойно и не узнать вовсе. Но уж если узнавал, то они прилипали к нему и входили в его душу, и становились и его судьбой.
– Плохо дело с Кайей, – рассказал ему Аркадий Максимович, как будто историю про соседнюю квартиру рассказывал. – Я так понял, что этот подонок Ксенофонт каким-то образом затащил Кайю в гарем слюнявого Перисада.
– Ужас… ужас… – сказал Сапожников. – Ну?
– А когда Савмак поднял восстание и убил Перисада, то Кайя не вернулась к Приску… Не смогла.
– Это ясно, – сказал Сапожников, глядя в окно.
Ледяная крупа летела, и кружилась, и царапала стекло.
– Странно… они чувствовали то же, что и мы…
– Было бы странно обратное, – ответил Сапожников.
Ледяной ветер зудел в стекла.
– Ну а дальше? – спросил Сапожников.
– А дальше восстание продолжалось год, как мы и предполагали, Савмак стал царем – это все в общих чертах известно. Конечно, множество деталей быта и культуры Пантикапея, разгром восстания и города войсками Диофанта, Митридатова полководца, – это целый клад для историков, этнографов. Но не в этом дело.
– А в чем?
– А в том, что, по утверждению Приска-младшего, после того как Савмака и других пленных увезли в Понт к Митридату…
– А Кайю?.. – опять спросил Сапожников.
– Я и говорю, – сказал Аркадий Максимович. – Ксенофонт, который отсиделся в некрополе, пока была заваруха, вылез на поверхность и показал Кайю Диофанту, который немедленно забрал ее для Митридата. За это Диофант прихватил Ксенофонта с собой к Митридату… Видимо, Кайя действительно была хороша.
– А что с Приском?
– Приск плыл на одном корабле с Кайей и Ксенофонтом. Пытался убить Ксенофонта, но неудачно. Приска хотели выкинуть в море. Но Кайя сказала, что изувечит себя, и Приска не тронули…
– Какой ужас… – сказал Сапожников. – Что люди делают друг с другом.
…Это растерявшиеся дети.
Каждый думал, что после войны вернется на старое место. Но старое место было занято новыми детьми, которые требовали от вернувшихся быть живым идеалом и размахивать саблей. Вычеркнули их из детства. И не дали доиграть в игрушки. И все усугублялось самолюбием, с которым младшие вымещали на них свои несостоявшиеся доблести. А те, кто вернулись, не решались сказать – пустите в детство хотя бы на годок.
– Знаете что, Сапожников, – сказал Аркадий Максимович, – не расспрашивайте меня больше о Кайе и Приске. Там есть вещи и покрупнее.
– Возможно, – согласился Сапожников. – Но они дальше от меня, и я не могу их охватить. Я не историк. Мое дело – велосипедный насос.
– Не понимаю.
– Ну?
– А дальше рассказано вот что. По словам Приска выходит, что Спартак – сын не то Савмака и Кайи, не то Митридата и Кайи. Запутанная история.
– Спартак? Ведь вы догадывались?
– Кайя была в гареме у Митридата, который потом отдал ее Савмаку. Кайя родила сына, которого назвала традиционно для боспорских царей – Спартак, поскольку сам Савмак был Спартокидом, хотя и по боковой линии, а вернее – сыном царской рабыни, а потом и сам год был царем. В общем, карусель.
Аркадий Максимович был очень задумчивый.
– Хотя с другой стороны, – сказал он, – мы как-то не очень отдаем себе отчет, что Митридатовы войны с Римом происходили одновременно с восстанием Спартака. Вряд ли Митридат этого не знал и не учитывал. Митридат пошел на Рим, который с тыла громил Спартак. И эти два мероприятия, похоже, связаны друг с другом гораздо более тесно и не случайно, а гораздо более тесно, чем мы думали. В общем, если хотя бы половина из всего этого правда, то события на территории нашей страны не периферия римской истории, а наоборот, римская история периферийная, только более известная. Я все больше думаю, что мы откопали не хронику, а какой-то эллинистический роман. А это уж забота историков литературы.
– Сквозь любой роман просвечивает хроника, – сказал Сапожников, – и наоборот.
