— Ага… — сказал Сапожников. — Остальные стукнутся друг об друга и на месте останутся… По ним пробежит дрожь, то есть волна, а отлетит только последняя порция, то есть шар.
— Квант? — спросил Дунаев.
— Ага.
— Ну и что из этого вытекает?
— А то вытекает, что для того, чтобы последний шар отлетел, нужны промежуточные шары, которые вздрогнут и успокоятся… То есть, чтобы был свет, нужна среда, материя, в которой бы он распространялся… кок звук в воде…
Покурили немножко. У Филидорова и Толи были спокойные лица людей, которые видят, как человек идет по карнизу и они не знают, окликать его или нет, поскольку не решили еще, лунатик это или верхолаз. Потом Дунаев сказал:
— А кто эти великие ученые?.. Ну, которые не сошлись характерами?
— Один Эйнштейн, — сказал Сапожников.
— Ого!.. А другой?
— А второй Бор.
— Слушай, — сказал Дунаев. — Ты уж лучше помалкивай.
— Я и помалкиваю, — сказал Сапожников. — А все-таки, если представить себе, что каждая элементарная частица — это вихрь более тонкой материи, ну, скажем, материи времени…
— Что?
— Не мешайте ему, — сказал Филидоров.
— Тогда ничего противоречивого нет в том, что при столкновении двух частиц рождается пять новых, размером бóльших, чем первые две… а вовсе не обломки двух первых.
— Чушь! — не удержался Филидоров.
— Что же тут непонятного? — с упорством осла продолжал Сапожников. — Столкновение двух частиц рождает возмущение той материи, из которой они сами состоят… Два вихря рождают пять более крупных… Что ж тут непонятного? Обыкновенная лавина… Резонанс… детонация… Высвобождение скрытых запасов. Время, — сказал Сапожников. — Материя времени. Единственная материя, у которой все процессы происходят в одну сторону. Несимметричная… Но и ее несимметричность только кажущаяся. Так как и она заворачивается на себя… Всякий поток — это часть витка…
Филидоров долго молчал.
— Тогда понятно и такое явление, когда одна частица проходит, так сказать, через другую, — сказал Сапожников. — Просто вы не ту модель берете… паровозики какие-то… вагончики… Вагон сквозь вагон, конечно, не пройдет, а водоворот сквозь водоворот проходит… сам наблюдал… В Калязине…
— Где? — спросил Филидоров. — Я такого института не знаю.
— Я тоже, — подтвердил Сапожников. — Вода сместилась, а воронка на месте стоит… потому что условия образования воронок не сдвинулись с места… неровности дна и прочее… а вода бежит вниз к морю…
— Значит, вы считаете, что время — это не условное понятие, а вполне реальная материя?
— Вполне реальная, — сказал Сапожников. — Она тоже отражается в нашем сознании, а не только ее отдельные вихри, то есть тела… Таким образом, все, что мы вспоминаем, унеслось от нас не назад, как принято считать, а вперед… а мы, как воронки, на месте стоим или, как лодки, плывем медленней, чем река бежит… и тогда совсем другой метод прогноза.
Все молчали.
— Может быть, для этого я жил, чтобы открыть это, — сказал Сапожников. — Но помирать не хочется… Хочется, чтобы и мне кое-что досталось от общего пирога…
— Вам хочется, чтобы она вернулась? — спросил Толя.
— Да… — сказал Сапожников.
— Почему?
— Не знаю.
Филидоров молчал.
— Все кружится… кружится, — сказал Сапожников. — Вихри кругом.
— У меня от вас тоже голова кружится, — устало проговорил Филидоров. — Пить надо меньше.
— Да… — сказал Сапожников. — С этим надо кончать совсем. Душ у вас работает?
— Работает, — сказал Дунаев. — Почему бы ему не работать…
Филидоров сидел опустив голову и молчал.
— Вам нехорошо, Валентин Дмитриевич? — спросил Толя.
— Перестаньте, — сказал Филидоров.
— Если долго смотреть на велосипедный насос… — сказал Сапожников, — можно додуматься до чего угодно… если, конечно, хочешь заступиться за кого-то…
И Сапожников пошел в санузел.
Душ был сильный и мокрый, и казалось, что струи воды летели прямолинейно. Но это только казалось.
Сапожников вытер лицо и затылок сухим полотенцем и вернулся в комнату.
Филидоров уже уехал. Толя жевал холодную картофелину. На блюде лежала каноническая голова селедки с потухшей сигаретой в устах.
— Кстати, о резонансе, — сказал Сапожников. — Что, если использовать резонанс для лечения рака?
— Неужели вы не понимаете, Сапожников, что так эти дела не делаются? — мягко спросил Толя.
— Пожалели бы хоть человека, — сказал Дунаев. — А если у него сердце лопнет? Так и не узнаем.
— Не надо меня жалеть, — сказал Сапожников. — Надо бить опухоль резонансом. Каждая клетка имеет свой спектр излучения. Всякое излучение — это волны, и их можно записать… а значит, и воспроизвести. Если сделать мощный генератор, испускающий волны нужной частоты, и направить на больного, то можно избирательно уничтожать только раковые клетки, не трогая здоровых… Резонанс, понимаете?.. Избирательно… Бить опухоли резонансом.
— Хватит, — крикнул Толя. — Хватит!
Засыпая, Сапожников понимал, что храпит. Этого раньше с ним не было. Он никогда не храпел, и у него никогда не потели руки, и Сапожников втайне гордился.
Однажды, когда Сапожникова спросили: «Что такое хорошая жизнь», он ответил:
