— Давайте, ребятки, — сказал он. — А то чтой-то вы раненько. Напьёмся чаю перед трудовым деньком, самое милое дело.
Он налил нам чай и придвинул пачку песочного печенья. Мы с Вилли сели на кушетку, такую же, как в боксах, но застеленную стареньким одеялом в сине-белую клетку.
Я отхлебнул и тут же обжёг нёбо и язык.
— Вот то-то, — сказал Пётр Симеонович, словно продолжая уже начатый разговор, — а доктор-то наша, наверность, придёт не скоро, умаялась вечор. Зверюшка-то вроде плёвенькая, а учудила.
— Что учудила? — спросил я.
— Меня-то не было, — ответил он, — сменщик сказывал. Алёнка к ней со шприцем, в котором яд, значится. Та уже в лихорадке, даже не реагировает, зато вторая как почуяла: принялась верещать, кусаться, в шкуру оделась. Сава её огрел, да бесполезно. Кое-как оттащили, стала доктор колоть, а та возьми да и начни перекидываться в самый тот момент: кишки, рёбры наружу, так и издохла на серёдке. Игла, говорит, там в грудине и осталась, сама по себе не зверь, не человек, а так — месиво, только ручка тоненькая, как у малой девчоночки, торчит…
Меня затошнило, чай завонял рыбьей тухлятиной. Я отодвинул кружку.
— Спасибо, — сказал и пошёл к боксам.
— А вы в Красноярске с Савой работали? — спросил Вилли за моей спиной.
— Точно так, в Красноярске.
— Я потому догадался, — пояснил Вилли, — что у вас на кружке написано «Красноярск».
— И верно, ловкий ты какой! — восхитился Пётр Симеонович. — Работали вместе в охотхозяйстве, в отстойнике, то исть в дисциплинаторе — так по-правильному. Я вообще со зверьём с малых лет…
Я больше не слушал, пошёл мимо дверей боксов, вглядываясь в их стекликовую зелень. Видно через них было плохо, потому что внутри горел только приглушённый свет, но я не столько силился что-то разглядеть, сколько стоял то у одного, то у другого, прислоняясь горячим лбом к прохладной рифлёной поверхности.
Вчерашние мутные мысли ко мне вернулись. Так-то понятно, что животные чувствуют эмоции, и енотки могли понять что-то по настроению Алёны, но могло быть и так, что она, или доктор Осин, или Сава сказали что-то вслух, ведь никто из них ради животных не стал бы осторожничать…
Я дошёл до бокса с гризли и постоял у двери.
В это время щёлкнул тумблер, и у зверей зажёгся яркий дневной свет.
— Подъём, — скомандовал Пётр Симеонович на весь блок, — мыться и завтракать!
Я поглядел в бокс медведя и ахнул.
— Пётр Симеонович, Пётр Симеонович, а почему гризли зафиксирован? — бросился я к зоотехнику. — Алёна Алексеевна ещё вчера велела его освободить.
— Так ли? Сава, видать, позабыл мне доложить. Но это мы сейчас. Исправим, не волнуйси.
Пётр Симеонович подхватил электрошокер и открыл дверь.
— Ты не входи, — скомандовал мне через плечо так строго, будто и не он вовсе.
Я остановился у входа.
Пётр Симеонович подошёл к зверю, который был растянут на кушетке точно так, как мы оставили его вчера. Мало того что без малейшего движения тело наверняка затекло, ремни фиксаторов мешали ему перекинуться в аниму. Известно, что оборотни принимают гомункулярную форму только рядом с человеком, и всем им просто необходимо хотя бы на несколько часов в сутки переходить в аниму и отдыхать.
Пётр Симеонович оглядел зверя со странной ухмылкой, потом нажал кнопку, и фиксаторы разом отстегнулись с громким щелчком.
— Давай-ка, — сказал Пётр Симеонович и пихнул медведя выключенным шокером в бок. — Свободен.
Тот тяжело перевалился с кушетки на пол, встал на четвереньки. Конечности у него подрагивали, видно было, что застоявшаяся кровь, снова наполняющая сосуды, причиняет боль.
Пётр Симеонович ногой подвинул медведю миску с водой, и тот принялся жадно лакать, время от времени переводя дух.
— Ничего, отойдёшь, — сказал Пётр Симеонович, — и не такое, небось, видывал. Ишь, рёбра-то поломаты. Сейчас доктор придёт, так ты не смей её пугать, она душа-человек, ты к ней с добром, и она к тебе. Понял меня? То-то, смотри. Пойдём-ка, парень, — обратился он ко мне без паузы, так что я вздрогнул от неожиданности.
Он вышел и нажал кнопку замка. Но пока дверь закрывалась, я успел увидеть, как гризли поднял голову от миски с водой и посмотрел на меня, чуть опустив нижнюю губу, как делают медведи, угрожая. Взгляд его глубоких глаз был полон ненависти.
Вместе с Петром Симеоновичем мы убирали в боксах и выдавали зверям положенный завтрак, когда пришла Алёна. От вчерашней озабоченности не осталось и следа — она держалась по-прежнему чуть-чуть насмешливо.
— Ну, мальчики, сегодня вас ждёт много бумажной работы. Нужно перенести данные о здоровье животных из компьютерной системы в бумажные карты.
— Это странно, — заметил Вилли, — зачем нужно дублировать информацию на бумажных носителях? Прошлый век какой-то.
— Точно, Вильямс, — согласилась Алёна. — Когда-нибудь от бумажных карт совсем откажутся, но не сегодня. Терпеть не могу бумажную работу, поэтому и перекладываю её на вас, — засмеялась она.
