— Нет, — ответил младший, — оба мы работали поровну. Половина урожая — моя. Самсон спросил:
— Есть свидетели?
Кроме жен, свидетелей не было: братья эти были единственными земледельцами в Шаалаввиме; никто их работы не видел; а жены не в счет.
Самсон помолчал; внимательно посмотрел на обоих братьев; потом оглянулся на стариков, которые только что укоряли его за то, что не оставил ворам подарка; и вдруг спросил у старшего:
— Ты говоришь: весь урожай твой?
— Весь. Потому что брат мой с самого детства…
— А ты что говоришь?
— Я по справедливости: половина его, половина моя.
— Значит, — сказал Самсон, — об одной половине спора нет: оба согласны, что она полагается старшему. Спор только о второй половине: ее мы и разделим поровну. Три четверти урожая — старшему, а младшему четверть. Ступайте.
Старший радостно загоготал; младший побледнел, но поклонился и хотел пойти. Тогда старики зароптали: один из них тронул руку Самсона и сказал ему тихо:
— Мы их хорошо знаем: старший лжет; он известен как человек негодный.
— Я это вижу, — громко ответил Самсон и обратился к младшему.
— Брат твой — обманщик; но ты — глупец, а это еще хуже. Сказал бы ты тоже: «Весь урожай мой», — получил бы свою половину. Когда бьют тебя дубиной, хватай тоже дубину, а не трость камышовую. Ступай; впредь будь умнее и научи этому остальных людей твоего города: им это пригодится.
Старики опустили головы, кроме желто-седого Шелаха, который смотрел на Самсона с любопытством.
— Ты судишь по-новому, — прошамкал он. А вот есть у нас еще один случай, похожий на этот. Приведи сюда Этана и Катана, — сказал он одному из сыновей, сопровождавших его, скажи, что это я приказал.
Этан и Катан пришли неохотно — они были скотоводы.
— Эти шли дорогой, — объяснил Шелах, и нашли приблудную ослицу. Пришли ко мне судиться. Я спрашиваю: «Кто первый увидел?». Каждый говорит: "Я". «А кто первый схватил?» Каждый говорит: "Я". Как быть?
Самсон спросил:
— Верно рассказал мне Шелах бен-Иувал? Оба кивнули головою.
— Разрубите ослицу пополам, — велел Самсон, — каждому полтуши и полшкуры.
Старики засмеялись этому, как неумной шутке; но Этан поднял голову, кивнул Самсону и сказал:
— Ты мудрый судья, цоранин. Если не мне, то и не ему.
— А ты что скажешь? — спросил Самсон у Катана.
Катан был человек рассудительный.
— На что мне пол ослиной шкуры? Коли так, можете отдать ее кому угодно, хоть ему — пусть он на ней женится, если хочет.
Самсон плюнул.
— Глупая тварь осел, — сказал он, — но ты осел из ослов. Рад бы и решить это дело в твою пользу ты, видно, добрый хозяин, умеешь жалеть скотину: но раз ты сам уступаешь, спор кончен, и судье нечего делать. Ослица за Этаном. Иди; и впредь никогда не уступай.
Старики были опять недовольны; только Шелах бен-Иувал проговорил, как бы сам себе:
— Судит он, как неуч, но человек он мудрый. А в народе с того дня пошла поговорка: «осел из ослов» — «хамор-хаморотаим» — про каждого, кто из чрезмерной честности сам себе выкопал могилу.
В Модине — тогда он еще носил другое имя пришел к Самсону туземец с молодой дочерью. Муж ее, данит, велел ей накануне забрать свою одежду и годовалого ребенка и вернуться в дом отца. Туземец утверждал, что для развода нет причины; женщина была беспорочна, и сам муж не обвинял ее ни в изменах, ни в сварливости, ни в неряшестве.
Дело это оказалось сложным. Данита вызвали, и он, хоть запинаясь, но с глубокой убежденностью объяснил, что жениться на туземке — грех.
— Зачем же ты женился?
— Я тогда не знал, что грех.
— А откуда знаешь теперь?
Оказалось, что близ Модина, в пещерах, поселилась недавно банда пророков, и они ему растолковали, что нельзя смешивать кровь израильскую (он так и выразился «израильскую», хотя слово это было неупотребительное в его скромном сословии) с кровью низких племен. Один из этих пророков сам пришел на суд и хотел было произнести речь; но Самсон и ему сказал коротко — «начинай с конца», и тот смешался и ничего не ответил, ругаясь вполголоса.
