Астиаг же посмотрел на Гарпага и в свою очередь заметил: не приписывает ли Гарпаг себе деяние Кира? А Гарпаг возразил, что он сам написал Киру, побуждая его к восстанию, и потому по справедливости — это его заслуга. Тогда Астиаг стал приводить доводы в доказательство того, что Гарпаг глупейший и самый негодный человек на свете. Самый глупый — потому что возложил царский венец на другого, хотя мог бы сам стать царем (если, действительно, как он уверяет, переворот — дело его рук). Самый же негодный оттого, что „из-за своего пиршества“ он сделал мидян рабами. Если уж непременно нужно было кого-нибудь другого облечь царской властью вместо него, Астиага, то справедливее было бы, по крайней мере, предоставить эту честь мидянину, а не персу. Отныне же ни в чем не повинные мидяне стали из господ рабами, а персы — прежние рабы — теперь владыки».
Кир не жаждал мести в отличие от советника, он «не причинил Астиагу никакого зла, но держал при себе до самой его кончины».
Кир ценил советы Креза, как может умный человек ценить советы царя, стоявшего на краю гибели и получившего чудесное спасение, бывшего самым богатым человеком и лишившегося всего. Падение в бездну не уничтожило Креза; из царя он превратился в философа, и, нищий, он еще окажет неоценимые услуги своему народу и миру. А золото Креза продолжало собирать свою кровавую жатву.
Захватив город Сарды, Кир отдал его в управление персу Табалу, а «золото Креза и прочих лидийцев поручил хранить лидийцу Пактию». Вид желтого металла помутил разум казначея: он возмутил жителей Сард и отправился на побережье вербовать наемников. Гордыня овладела Пактием после первой удачи, он вознамерился отнять у персов, кроме золота, и Лидию.
Получив известие о мятеже, Кир страшно разозлился на лидийцев.
— Крез! Чем кончится все это? — обратился он к пленному царю, которого всегда возил с собой. — Лидийцы, видимо, не перестанут доставлять хлопот и беспокойства себе и другим. Я думаю, не лучше ли всего будет продать их в рабство? Я поступил, кажется, столь же глупо, как тот человек, который убил отца и затем оставил жизнь его детям. Так вот и я: веду в плен тебя, который был лидийцам даже больше, чем отец, а столицу оставил самим лидийцам и после этого еще удивляюсь, что они восстали против меня!
Крез испугался за судьбу своей бывшей столицы и своих недавних подданных; он постарался смягчить гнев царя персов:
— Царь! Ты совершенно прав, но все-таки не следует гневаться по всякому поводу и разрушать древний город, который совершенно не повинен ни в прежних, ни в теперешних событиях. Ведь за прошлое вина моя, и я поплачусь за это головой. Виновник же теперешнего восстания — Пактий, которому ты отдал Сарды. Его-то ты и покарай! А лидийцам окажи снисхождение. Для того же, чтобы они вновь не подняли мятежа и тебе не нужно было их опасаться, сделай так: пошли вестника и запрети им иметь боевое оружие и прикажи носить под плащами хитоны и высокие сапоги на ногах. Затем повели им обучать своих детей игре на кифаре и лире и заниматься мелочной торговлей. И ты увидишь, царь, как скоро они из мужей обратятся в женщин, так что тебе никогда уже не придется страшиться восстания.
Стараниями Креза лидийцы были спасены, но тем больше у Кира возросло желание растерзать Пактия. Мятежник в страхе бежал на далекий остров Хиос, но просчитался, надеясь там обрести спасение. Не имея возможности достать бывшего казначея силой оружия, персидский царь выменял его у островитян за местность, именуемую Атарнеей.
Позарившись на территорию, греки позабыли о священном законе гостеприимства, не убоялись и мести богов: они силой вытащили незадачливого Пактия из святилища Афины и передали персам. «Однако еще долго после этого, — по словам Геродота, — ни один хиосец не посылал богам в жертву ячменя и не выпекал жертвенных лепешек из урожая плодов в Атарнее. Вообще ничего из того, что рождала эта земля, не употреблялось для жертвоприношений».
Верный пес Кира — Гарпаг — покорял и разорял приморские области Передней Азии, сам же Кир направился к одному из древнейших городов на земле — Вавилону.
Город являлся крупнейшим хранилищем богатств, собранных нововавилонской династией царей. Геродот описывает сокровища одного из храмов, и это описание потрясает воображение:
«Есть в священном храмовом участке в Вавилоне внизу еще и другое святилище, где находилась огромная золотая статуя сидящего Зевса. Рядом же стоят большой золотой стол, скамейка для ног и трон — также золотые. По словам халдеев, на изготовление всех этих вещей пошло 800 талантов золота. Перед этим храмом воздвигнут золотой алтарь. Есть там и еще один огромный алтарь; на нем приносят в жертву взрослых животных; на золотом же алтаре можно приносить в жертву только сосунков… Была еще в священном участке в то время, о котором идет речь, золотая статуя бога, целиком из золота, 12 локтей высоты».
