Оглянувшись, я невольно почесал в затылке: в сплошной стене не угадывалось никакого намёка на дверь. Будто мы перескочили с одной невидимой ступеньки на другую на пути в этот странный мир. Такое я уже испытал, падая из печки. Казалось, в эти моменты пространственно-временнóй континуум разрывался, давал трещину, но я почти не ощущал своеобразной бифуркации Пространства и Времени, и это меня тревожило. Даже моего куцего ума хватало, чтобы понять: всегда можно вернуться назад, сколь бы сложной ни была обратная дорога; всегда есть надежда преодолеть препятствия, чинимые врагом на твоём пути домой; всегда есть шанс выбраться из ловушек, расставляемых у тебя под ногами судьбой, — но невозможно пройти назад по дороге, разбитой на потерявшие между собою связь отрезки. По дороге, что существует, но обозначена пунктиром, и эти разрывы и пробелы ты не в состоянии преодолеть, потому что ничего о них не знаешь. Аборигены сбивали меня с толка, затрудняя возможное бегство. Они путали следы, как разведчик. Именно как разведчик. Часть пути он идет посуху; затем некоторое время бредёт по воде — по дну ручья или мелководной речушки; потом как бы двигается по воздуху, перелезая с дерева на дерево и не касаясь земли; снова идет по суше, на сей раз присыпая следы смесью махорки и жгучего кайенского перца, от которой воротят благородные носы лучшие сыскные собаки; время от времени надевает специальные башмаки с обратным следом и так далее и тому подобное. Путь такого матёрого зверюги-разведчика напоминает пунктирный след трассирующей пули. Как говорится, взять подобный след наша задача — задача Гончего Пса. Пса с вульгарным кодовым именем (я иронически называю это «кодловым именем») Невычесанный Кобелина, чувствующего себя в настоящий момент шелудивой бездомной дворняжкой, заварившей чутьё всякой дрянью с прокисших помоек при супермаркетах. Ко времени моего чётко спланированного, с сохранением боевых порядков, отхода из мира таинственного Определителя, я должен буду знать, каким образом перекидываются пространственно-временны́е мостики между пунктирными линиями маршрута, иначе не видать мне родного ласкового Солнца, в лучах которого я ещё надеюсь на склоне лет погреться на завалинке в огромных раритетных валенках с галошами. Не такой уж я плохой парень и не такой ведь я дурак, чтобы умереть под чужим солнцем на чужой земле. Я не хочу лежать там, где моими соседями будут нелюди вроде Лапца, — в таком случае я изворочаюсь в гробу, в котором надеюсь увидеть глумливого карлика.
Однако наряду с тревогой излишняя предусмотрительность аборигенов вселяла и некоторый оптимизм. Значит, они не так всесильны и не так уверены в себе, если считаются с возможностью побега слабого, находящегося под их «зомбирующим прессингом» человека, напуганного и смущённого «первыми близкими контактами третьего рода» в чуждом и враждебном ему мире…
