Я отступил к топчану и уселся на белую простыню, а Лапец захватил в каждую из непомерных рук по табурету и угодливо подставил один их них под крутые ягодицы сестры, а на другой вскарабкался сам, смешно свесив не достающие до пола рахитичные ножки. Я испытывал некоторое смущение, поскольку навершие нестандартного пениса карлика продолжало высовываться из замызганных шортов, но сестра не обращала на такие пустяки никакого внимания. А меня эти двое вообще не стеснялись, ведя себя как с душевнобольным в психушке, то есть снисходительно и иронично, нарочито бестактно обмениваясь через мою голову компетентными мнениями об индивидуальных особенностях пациента, о его анамнезе и вариантах лечения, с небрежным видом сыпля налево и направо одним им понятными терминами и понимающе кивая друг другу.
— Стоит ли направлять его на утверждение диагноза? — вкрадчиво осведомился Лапец, почёсывая переносицу пропущенной под сиденьем стула рукой. — Всё уже ясно как день: точка грехопадения приходится на раннее детство. Вряд ли Определитель станет её изменять, подмахнёт приговор — и вся недолга! — Он бросил на меня полный ненависти взгляд. — Чего нам возиться с этим придурком, а? Ты только поточнее определи точку, и мы вышвырнем его назад. Опять же изоляцию он пробивает постоянно — не поступками, зато мыслями… — Лапец уныло вздохнул. — Рассказать вам про поступки? Про какие про поступки? Про поступки, про поступки, про поступочки его…
— Твоя хвалёная голова подавляет у пациента только один уровень — физический, — пояснила Вомб тоном, каким изрекают прописные истины. — Да и тот не полностью.
— А нельзя ли повежливее, матушка Вомб? — не вынес я столь пренебрежительного упоминания о себе, да ещё упоминания в унизительном третьем лице.
— Хо-хо! — всхлипнул смешком Лапец. — Он называет тебя матушкой, этот лохматый наглец!
Вомб понимающе улыбнулась.
— Он прав: я и есть матушка. Настоящая матка. А ты не обижайся, дурашка! — обратилась она ко мне тоном воспитательницы детского сада. — Кстати, тебе никогда не говорили, что ты рафинированный чистоплюй? — она взглянула на меня так, что я словно ощутил прикосновение её сильных пальцев к своей затянутой ряской мелководной душонке.
— Представьте, говорили, причём совсем недавно, — ответил я с вызовом.
— Не позволяй наглеть этому хаму! — быстро проговорил Лапец, просверливая меня злобным взглядом.
— И так плохо, и этак не годится, — спокойно сказала сестра. — Не мне тебе объяснять, Лапец: мы обязаны пустить его по Эстафете. И не только потому, что он уже поставлен на учёт. Мне хорошо известны случаи, когда Определитель менял точку грехопадения.
— И ты свято веришь, что Определитель лично читает досье всего поступающего к нам отребья? — скептически усмехнулся Лапец.
— Ну не сам, так его многочисленные помощники… А некоторыми наиболее занятными типами он занимается лично, — многозначительно добавила Вомб. — Берёт дело на контроль. — Не тушуйся, Лапец! Мне кажется, по мере более близкого знакомства с Лохмачом ты сможешь вести его гораздо увереннее.
— Тебе видней, — неохотно согласился карлик, обвивая руками ножки стула. — Но ты хоть припугни его, а то он постоянно тянет руки куда не следует и всё время мне дерзит! — с раздражением попенял он медсестре.
Тут меня прорвало.
— Слушай, ты, недоносок в нестиранных шортах, — раздельно выговорил я, глядя в поросячьи глазки карлика, — сейчас же прекрати воздействовать на мой мозг! А вы, белохалатная сударыня, прекратите напускать кардиффского тумана и наводить тень на плетень! Или вставляйте мне вашу таинственную клизму, какой бы болезненной она ни была, или отпускайте на все четыре стороны! А если вам больше нечем заняться, проведите квалифицированное позднее обрезание этому карлику во-о-т с таким членом. — Я показал, с каким, и перевёл дух, не понимая, как решился на дерзкую выходку.
Да, сотрясать воздух, который потихоньку портил мерзкий карлик, я не разучился, а вот ручки-ноженьки по-прежнему меня не слушались.
Мои опекуны буквально опешили. Медсестра гневно наморщила носик, в глазах её зажглись не предвещающие ничего хорошего огоньки.
Лапец же посопел, посопел и в конце концов нашёл-таки нестандартный способ разрядиться: просунул руку через-под промежность, забросил её за спину и стал яростно чесать между лопаток. Завершив успокоительный массаж, он хмуро бросил медсестре:
— Говорил я тебе, он тот ещё фрукт. Не тяни, раздевайся!
Я вздрогнул, решив, что карлик предлагает раздеться мне, но он смотрел на медсестру.
— Ты у меня поплачешь горючими слезами, Лохмач! — пообещал Лапец, сползая с табуретки и протягивая ко мне сверхгибкие лапы.
— Убери руки, недомерок! — вложив в слова максимум презрения, осадил его я, но дело опять не пошло дальше слов.
— Скажи ему, Лапец, что он не так порядочен, как о себе думает, — лениво проронила сестра, проходя в угол палаты и на ходу расстёгивая пуговицы ладно сидевшего на ней халата.
— Сказал бы я ему, да воспитание не позволяет, — процедил карлик, меланхолически поскрёбывая в подмышках.
— Это тебе-то? — изумился я. — Ты меня здорово насмешил.
