– В Америке?! – Женщина казалась искренне поражённой. – Как же так? Почему мой бывший супруг позволил ему приехать сюда и ходить свободно по улицам – вместо того чтобы быть немедленно арестованным как шпион мирового империализма?!
– О, ради бога! – воскликнула Катя, и в её голосе проскользнула тревога и лёгкое раздражение. – Лена, дорогая, я говорила тебе много раз – будь осторожна со своим языком.
Я попытался переменить предмет разговора:
– Так вы были знакомы с нашей мамой?
Она прошла к креслу и села, расправив на коленях платье обеими руками – тем же гладящим жестом, который был привычен для Элис.
– В течение двух недель мы в госпитале делали всё возможное, чтобы спасти её жизнь…
– Лена – медсестра, – объяснила Катя, протягивая нам по стакану чая. – И она мой самый близкий друг – с тех самых пор, когда мама боролась за жизнь, и ещё была слабая надежда, и Лена проводила долгие часы у её кровати.
С минуту мы молчали, словно держа в памяти образ нашей умирающей матери на госпитальной койке.
Катя прервала молчание:
– Леночка, что привело тебя ко мне в разгар рабочего дня? Опять проблемы с Серёжей?
– Нет, на этот раз не с Серёжей.
– С Мишей?
– Да.
Катя казалась искренне удивлённой.
– У нас никогда не было проблем с ним, – произнесла она. – Он один из наших лучших учеников. Он прочитал все книги на свете. Он прочитал, наверное, больше, чем все в его классе, вместе взятые.
Лена вздохнула.
– В этом-то всё и дело, – сказала она. – Он слишком много читает. И в результате он начал задавать вопросы и выражать сомнения…
– Какие вопросы? Какие сомнения?
Я почувствовал себя лишним в этой беседе учителя с мамой ученика, хотя предмет разговора определённо интересовал меня.
Я сказал:
– Катя, Лена, я бы не хотел прерывать вашу беседу, но мне, пожалуй, надо идти.
Мы с сестрой обнялись и постояли молча, прижавшись друг к другу. Я вспомнил, как она целовала меня, укладывая в постель, когда мне было пять, а ей, моей постоянной няньке, было тринадцать.
Я повернулся к Лене.
– Мне было очень приятно познакомиться с вами, Лена.
Она усмехнулась.
– Приятно? Спасибо вам. Я не припоминаю, когда последний раз незнакомый мужчина сказал мне, что ему приятно знакомство со мной. А те, кто говорили, определённо не были американцами.
Её тихий смех напомнил мне смех моей Элис.
Я пожал ей руку и вышел из кабинета.
Какие сомнения могут поселиться в голове её сына – или любого другого мальчишки, – воспитанного в советской школе такими глубоко патриотичными учителями, как моя сестра?
Глава 15. Серёжка. Владивосток. Май 1943 года.
– Ты болван! – орал я на Мишку. – Полный идиот!
Я вообще-то не орал, а шипел на него сквозь стиснутые зубы. Мы втроём – я, Мишка и Танька – сидели на чердаке нашего дома. Я не мог кричать, потому что чердак был прямо над Танькиной квартирой, и её родители могли бы услышать шум над их головой.
Мишка хотел сказать что-то, но я схватил его за воротник, рванул поближе к себе и прошипел прямо ему в лицо:
– Мама почти плакала из-за тебя, болван! Её вызвали в школу из-за такого идиота, как ты! Она сейчас в школе упрашивает директора не выгонять тебя за нарушение дисциплины – ты знаешь это, дурак набитый?!
– Отпусти его, – сказала Танька. – Пусть он объяснит, что произошло.
Я неохотно отпустил его. Что я хотел больше всего – это врезать ему по его веснушчатой морде, но мама приказала мне раз и навсегда не трогать его пальцем.
– Тут нечего объяснять, – пробормотал я, отдышавшись. – Он просто ненормальный, он просто псих.
– Нет, я не псих, – сказал Мишка. Он отодвинулся от меня и уселся на пол в своей излюбленной позе – колени, подтянутые к груди, и книга в руке. – Я не ненормальный, – повторил он. – То, что я сказал, было чистой правдой. Мне осточертело всё враньё вокруг – вот и всё…
– Какое враньё?! Кто врёт тебе?!
– Наши учителя.
– Кто именно? – тихо спросила Танька. Что я на самом деле любил в ней, – это её спокойствие, её способность рассуждать – без криков и ругани.
– Например, наш историчка, – промолвил Мишка. – Та, которая выглядит, как мертвец. Ты её знаешь.
– Что она сказала такое, что ты распсиховался? – спросил я.
Мишка снял свои очки и начал тереть их своим грязным носовым платком.
– Ну, для начала она сказала нам, что мы должны ненавидеть
– Ну и что тут такого? – прошипел я. – Что тут неправильного?!
– Я встал, – ответил Мишка, – и сказал, что мы не должны ненавидеть немцев за то, что они родились немцами. А как насчёт Карла Маркса, и Фридриха Энгельса, и Бабеля, и Либкнехта, и Шиллера, и Бетховена, и Моцарта? Это всё, что я спросил у этой худой дылды, похожей на мертвеца. Они все были немцами; так мы что – должны их тоже ненавидеть?!
Я повернулся к Таньке.
– Теперь ты видишь, что я был прав, когда сказал, что он идиот!
