— Всю жизнь мечтал наводить свои порядки в засранных городишках, — проворчал я, рассовывая пистолеты по карманам. — Идём. Сдохнешь — назад не приходи. Волди! Ты за главного! Прячься сам, я не знаю, что эти твари могут…
Крейвенхольм был тёмен, сыр, вонюч, а еще пропитан тьмой и ужасом. Если последним являлись некие хищные и злые твари, чьи отблески агрессии я улавливал, крутя головой по сторонам, то вот спонсорами разбитых фонарей были местные жители. Некоторые из них прямо сейчас умирали, быстро и в страхе. Еще одна подсказка, где искать незваных гостей.
— Идём туда, — определился я с направлением, сдирая ножны с сабли и запихивая их за пояс сзади. — Вон там одиночка.
Крюгер, посмотрев в глухую тьму улицы, пробурчал себе под нос что-то, поминающее охреневших должников с охреневшими способностями, о которых они молчат также, как и о своих бешеных бабах и слишком умных котах, а затем вежливо потыкал рукой во тьму, намекая мне идти вперед.
Логично.
Твари были быстрыми. Той, к которой я вёл своего нервничающего партнера, хватило всего пяти-шести секунд чтобы выбить или взломать окно, проникнув внутрь облюбованного ей дома с крыши. Большего во тьме и на расстоянии я разобрать не мог, лишь напрягшись, когда светящийся красным силуэт, явно добравшийся до своей цели, начал потихоньку гаснуть, продолжая перемещаться. Кем бы эти выращенные в пробирках существа ни были, они убивали не затем, чтобы жрать. Плохо. А почему тогда медлят? Если они созданы только для убийства, то с такой скоростью б уже вырезали полгорода. Тварь перемещалась очень шустро и уверенно.
— Он тут, — тихо сказал я Михаилу, оглядываясь по сторонам. Вокруг было мертвенно тихо, но довольно светло. Во всех соседних домах горел свет, от чего и на улице было достаточно хорошо видно всё… кроме крыш, где и сидел наш гость из пробирки.
— Гад сидит и жрёт рыбу, — еле слышно буркнул Басх, бросив мимолетный взгляд туда, куда я еле заметно качнул головой, а затем отворачиваясь в сторону, — Здоровую, сука, рыбу. Сухую.
— Какого…, — удивился я неожиданной ночной зоркости приятеля, но был вынужден замолчать. Удерживаемый на краю зрения комок тряпья, сидевший на крыше, решил, что наше присутствие его нервирует.
Полыхнув злобой, существо за один прыжок добралось до края крыши, а затем спрыгнуло вниз, прямо на росшее во дворе дома дерево. Проходит секунда, и вот оно, возникнув на заборе как призрак, уже молча летит к нам в длинном горизонтальном прыжке с конечностью в замахе. Быстро, точно, четко, как механизм.
Ничего умнее, как выстрелить летящему существу в центр массы я не придумал, если не считать того, что начал жать на спусковой крючок сразу, как только тот оказался на заборе. Две девятимиллимитровые пули угодили в тварь уже в прыжке, из-за чего та, успев лапнуть себя за пораненное, пролетела мимо, с хрустом вляпываясь в брусчатку. Перекатившись по ней раза три, неизвестный выползок из пробирки замер. Правда, ждать, пока он пошевелится, я не стал. Подскочив к монстру, я, снова не давая себе времени на рефлексию, со всей дури шарахнул лезвием сабли поперек валяющейся туши, деля противника пополам. А затем отскочил, вновь наводя на один из кусков, тот, что я подозревал в наличии головы, пистолет.
Тишина.
— Лихо! — присвистнул Крюгер, подходя с двумя пистолетами, наведенными на расчлененное тело, ко мне: — Я даже пёрнуть бы не успел!
— Зато ты его увидел раньше меня, — хмуро заметил я. — Как?
— Мой левый зеленый глаз лечили с помощью алхимии, — весело оскалился Басх, — Приятное побочное явление, М… Кастор.
— Брешешь, — постановил я, глядя на лужу крови вокруг нашего явно уже покойного противника. — Иначе бы я заметил, как твой зрачок играет. А он в твоем зеленом глазу сейчас меньше, чем во втором.
— Сдаюсь, это искусственный глаз, — протянул революционер, смело подходя к трупу и отвешивая тому пинка. — Просто очень дорогой. Привык скрывать. Был один одноглазый… Давай посмотрим, что это за тварь.
Спороть и содрать с тела лохмотья было несложно, куда труднее было сдержать мат, когда я увидел верхнюю половину ублюдка, жравшего на крыше рыбу. Это лицо, бледная кожа, редкие блондинистые волосики, слабый подбородок… это всё мне было прекрасно знакомо. Я подобное наблюдал как у оригинала, так и у копий, как-то раз устроивших на меня засаду в пустыне возле Незервилля. Гомункулы.
— Эйдиус Доннорифт, — поморщился я, — его гомункул. Неточная, но очень близкая к оригиналу копия.
— Это случайно не тот хер, которого ты вроде как убил? — осведомился Крюгер, проверяя зубы у трупа. Из пасти дохляка несло рыбой, но зубы были обычные, человеческие.
— Не совсем, — задумчиво признался я, изучая исказившуюся в предсмертной агонии рожу: — Он отличается. Верни ему хлебало на место, я попробую определить точнее.
