Я уезжаю с последним теплым дуновением природы, когда свет октября начинает, крадучись, сплющивать дни. Марион и Гийом, стоя у сараев, машут мне на прощание. Идя прочь, я чувствую спиной их взгляды. У ворот оборачиваюсь и машу в последний раз. Облака раздвигаются, и солнце тоже дарит мне прощальный взгляд.
Я в поезде. Дремлю, просыпаюсь, снова задремываю и в уме пишу провансальский пейзаж – для Доры. В самый последний раз. Зелень, так подходящая к густой синеве неба, воздух, искрящий от энергии. Белые каменные сараи прерывают плавное движение пейзажа, а за сараями – клочок пронзительно вопящего желтого цвета. И на переднем плане спокойный силуэт – влюбленная пара. Всегда пара. Ее очертания впечатываются в память.
Я покупаю в вагоне-ресторане французский багет с сыром и кофе. Расплачиваюсь остатками мелочи из кармана. Считать мелочь – долго, и стоящие за мной в очереди ропщут. Они думают, что я не понимаю, но зря. Потом я благодарю их по-французски за отсутствие терпения и вежливости.
От кофе я просыпаюсь. С этой минуты я не отвожу глаз от окна. В отражении я вижу группу молодых людей, распростертых на сиденьях. Особенно внимательно гляжу на двух юношей, сидящих друг против друга. Их ноги вытянуты и иногда соприкасаются. Иногда один задевает ступней бедро другого. Это мальчики – в телах мужчин, но все равно мальчики, еще неловкие, неуверенные в себе. Я ловлю в них отзвуки своей юности, а пейзаж за окном тем временем меняется – от тепла к холоду, от дикости к ухоженности, и серые облака низко нависают над вершинами гор.
Я смотрю на этих молодых людей и испытываю не зависть, но ощущение чуда. Им еще все предстоит – открытие красоты, бесконечный развертывающийся лунный пейзаж жизни.
Лондон – серый.
Я долго не писал, был занят.
Я много дней расчищал свою квартиру, пока не остались только кресло, радиоприемник, тумбочка у кровати. Больше мне ничего не нужно. Сегодня я иду к врачу, а по дороге зайду в агентство недвижимости и договорюсь, чтобы мою квартиру выставили для продажи или сдачи. Я предельно упрощаю свою жизнь. Я мыслю так же – ясно и просто.
Каждый день я бегаю – после обеда, чтобы не попасть ни в обеденный перерыв, ни в час пик, когда на улицу выходит весь город, перегораживая тротуары. Я предпочитаю бегать вдоль реки, по кругу от моста Саутворк до Хангерфорда, оттуда до Святого Павла, с натугой – вверх по Ладгейт-Хилл, оттуда срезаю до Олд-Бейли и больницы Святого Варфоломея. У больницы я делаю остановку. Сажусь на скамью у ворот и думаю о Дж. Иногда ко мне подсаживаются шоферы такси, попивая кофе, взятый в кафе напротив. Они спрашивают, откуда я прибежал, и я отвечаю. Они говорят, что раньше следили за собой, но в последнее время перестали. Никогда не поздно начать снова, говорю я. Иногда мне в ответ рассказывают про родственника, умершего здесь в больнице. Если у этого шофера доброе лицо, я рассказываю ему о Дж.
Я поговорил с родителями Дж. – в первый раз. Я хотел узнать, получили ли они посланный мною ящик с его вещами. Они вежливы. Благодарят меня, но мне не благодарность нужна. Я просто подвязываю последние болтающиеся нити. Родители Дж. говорят, что хотят продать его холсты и кисти. Я говорю, что они должны действовать, как считают наилучшим. Они говорят, что хотят помнить его таким, каким он был раньше. Я говорю, что это хорошо. Они спрашивают, как я поживаю. Я отвечаю, что поживаю прекрасно. Разговор совсем короткий, но означает перемирие.
В три часа ночи я вдруг просыпаюсь. Мне тринадцать лет, и я стою у двери спальни Мейбл. Я помню, это было в первую ночь после моего приезда в Оксфорд – в темноте самообладание покинуло меня и сменилось страхом.
«Как мне вас называть?» – спрашиваю я.
«Что-что?»
«Как мне вас…»
«Майкл, тебя это беспокоит?»
«Ну просто я ведь с вами не знаком по-настоящему…»
«Мейбл. Ты же знаешь, что меня зовут Мейбл. Ты можешь меня так звать, если не хочешь называть по-другому».
Еще она сказала: «Мы с тобой как две собаки. Нам нужно обнюхивать друг друга, пока мы друг в друге не уверимся. Но я тебя люблю. И это уже хорошо для начала. И еще я очень рада, что ты здесь».
Я подошел к окну и отдернул занавеску. Посмотрел на церковь и кладбище.
«Ты что-нибудь видишь?» – спросила Мейбл.
«Нет, ничего не разглядеть. Темно. Только деревья и снег».
«Призраки сегодня не гуляют?»
«А что, тут бывают призраки?»
«Это было бы очень утешительно, правда?»
«Думаю, что да», – ответил я. И уже собирался уйти, когда она сказала: «Можешь лечь тут, со мной, если хочешь. Если тебе холодно. И если это не слишком глупо звучит для двенадцатилетнего мальчика».
И она откинула одеяло и сказала:
«Ты ляжешь вот тут, с этой стороны кровати, а я буду с этой. И мы не будем друг до друга дотрагиваться. Просто будем рядом. В любом возрасте хорошо знать, что рядом кто-то есть».
