Атмосфера становления послевоенного поколения, близкая многим читателям, когда пьянит дух молодости и свободы. Когда от «все можно» до «стой, стрелять буду» – один шаг.Криминальные романы о времени, память о котором до сих пор трепетно хранится во многих семьях. Персонажи, похожие на культовые образы фильма «Прощай, шпана замоскворецкая».В подмосковном лесу недалеко от железнодорожной платформы найдена мертвая женщина. Грабители сняли с нее одежду, украли деньги и ценности. По роковой случайности эту женщину, еще живой, видел Колька Пожарский, ожидавший электричку. Заметил он и того, кто перед самым прибытием поезда обратился к будущей жертве… Колька долго не решался сообщить об этом оперуполномоченному лейтенанту Акимову, надеясь вместе со своими сверстниками самостоятельно вычислить преступника. Но силы оказались неравными. Свою ошибку Колька понял только тогда, когда оказался на мушке хладнокровного убийцы…
Художник – Алексей Дурасов
«Как же я устала – как собака. Как стая собак. Ненавижу всех, чтоб им всем передохнуть! А мне б отдохнуть, поспать. Я – чайка
Ее потрепали по плечу:
– Лизаветка, слышишь? В шоковой палате нет никого.
– Угу…
– Когда поступят – неизвестно, там уже застлано, ложись, поспи немножко.
Передвигаясь по стеночке, достигла-таки шоковой палаты, плача от радости, упала на свежую застеленную кровать…
…И очнулась, ощутив на себе чей-то взгляд. Кто-то смотрит. На фронте который год, а теперь вот от страха не смела сразу веки поднять. Когда же решилась, то на нее в упор уставились мертвые, зрачки с иголочку, глаза, а над самым ее лбом нависает плетью чужая, синеватая уже рука.
Заверещав без голоса, вслепую бросилась в дверь, в коридор, и, как шар бильярдный, отлетела, срикошетив от медной грудины. Сверху спросили:
– Мелкая, ты чего?
Он поднял ее одной левой – правая, перетянутая бурым бинтом, была к тому же загипсована, – поставил на ноги, встряхнул как куклу. И, наклонившись, попытался заглянуть в лицо – в себе ли медработник?
Глаза раскосые, скулы острые, нос уточкой. Лизавета аж задохнулась: неужели он? В памяти запрыгали цветные, далекие, счастливые кадры – пионерлагерь в Крыму, вдоволь перловки с тушенкой, волейбольные баталии с хитрыми кручеными на третью линию. А вечером снова будет костер, музыка, пять дымных факельных огней.
В тот раз тяжелый, непослушный огненный заряд никак не хотел подниматься к небу – метался, заблудившись между сучьев, сложенных в виде пятиконечной звезды. И тогда именно вот этот, теперь однорукий, а тогда ловкий – у него вечно что-то вылетало из рукавов, то леденцы, то сигареты, а то и бутылочка крымского, – как повелитель стихий, взмахнул рукой. И, как по волшебству, вырвался из этой руки огонь – и, загудев, взмыл к небесам огненный вихрь. Корчились, трещали сучья, искры фонтанами устремлялись в чернильное небо, стало ярко и так жарко, что Лиза невольно отпрянула назад.
Как и сейчас. Только теперь он крепко держал ее.
– Валька?
Он сам узнал, и на осунувшейся, пусть и по-прежнему наглой, морде проступило обидное разочарование:
– Лизочек, надо же. Не узнать тебя… а где же веснушки мои любимые?
Надо было бы ответить грубо, поставить на место, но в это время грохнула дверь, послышались тяжелая слоновья поступь и львиный рык главного хирурга:
– Лизаветка! А ну к ноге!
Она съежилась. Валька спросил, загораживая собой:
– Натворила чего?
Она пролепетала, тараща на него черные глазища:
– Я – ничего… нет, я…
А по коридору все ближе и ужаснее раскаты:
– Что творится в госпитале?! Фрицы не добили – соплюха добьет, целого капитана! Ну, а ты, разведчик, так твою растак! Дура вякнула, а ты – и под козырек!
Лизавета поняла, что сейчас погибнет, думала лишь о том, как именно: больно или нет. Но Валька уже втолкнул ее обратно в палату к мертвецам, закрыл дверь и привалился к ней с самым отсутствующим видом.
Грозовой тучей выплыл из-за поворота главный хирург, с огромной лысой головой, пуская толстых зайцев сильными окулярами на красном носу. Он волок добычу: хромого на костылях, с перевязанной головой, тот покорно болтался в могучих руках и на вопли не отвечал, ибо в зубах у него был зажат букет сочных нахальных болотных цветов.
– Поперся на нейтральную полосу ботанику собирать. Где эта дрянь черношарая? Выпорю!
Процессия миновала, скрылась за углом. Валька, дождавшись, пока стихнет, приоткрыл дверь, спросил делано добродушно:
– Хахаль твой, что ли?
– Не было ничего. Это он сам, – немедленно отреклась она, клацая зубами.
Не то чтобы она все еще боялась покойников, но там было слишком много тех – шоковых, тяжелых, которых еще живыми уложили вокруг нее, спящей, а они – возьми да умри.
Валька быстро огляделся. В коридоре было пусто и необычно тихо, как всегда после криков главного.
– Все бы командовать да организовывать, ты мой вожачок. Неугомонная, – шепнул он, притирая ее к стенке.
– Глаза выцапаю, – пообещала она зачарованно.
– За что? – искренне удивился Валька.
Очень кстати появилась в коридоре операционная сестра, был повод на нее наброситься:
– Ну, что не разбудили-то меня?
Та огрызнулась:
– Да не до тебя тут было. Выспалась?
– Нет.
– Вот и иди к главному, он разбудит. Жаждет тебе перцу всыпать. Сам найдет – хуже будет. Козырев, вы куда-то шли? Вот и идите. Вас ждут уже.
– Кто это? Зачем? Я же обсказал все! Перчатку заело, замком палец отрубило…
– Это вы не мне, это вы там объясняйте. Идите-идите. Сами найдут – вам же хуже… я это говорила уже? Да. В общем, салют обоим.
