Ждать было бессмысленно, но Лора стояла и ждала. Сработала инерция преданности.
К кинотеатру подошла няня с ребенком. Няне было лет восемнадцать. Округлая, с прямыми льняными волосами, она походила на кокосовый орех.
Девушка стояла, задумчиво глядя над ребенком, как бы всматриваясь в неясные контуры своего будущего.
Постояла и ушла. Вокруг снова стало пусто. И в Лоре – пусто.
А есть ли ты, всеобщая разумность? Или все – пустое нагромождение случайных случайностей? И если сверху упадет кирпич – тоже случайность. Он мог бы и не падать. А мог бы упасть на кого-то другого. Почему именно на нее? За что?
– Я так и знал, что вы подождете…
Лора сильно вздрогнула и обернулась.
Он стоял перед ней – молодой и бородатый. Князь Гвидон в джинсах. Откуда он появился? Может быть, прятался за афишей…
– А вы что, нарочно прятались?
– Нет. Я опоздал.
– А почему вы опоздали? – спросила Лора, еще не понимая, но предчувствуя, что случилось счастье.
– Я забыл, что «Казахстан». Я только помнил, что Средняя Азия. Где жарко…
– А как же вы нашли?
– Я списал все кинотеатры с подходящими названиями: «Киргизия», «Тбилиси», «Алма-Ата», «Армения», «Ташкент», – он загибал пальцы правой руки, а когда пальцы кончились, перешел на левую руку, – «Ереван», «Баку», «Узбекистан»…
– «Узбекистан» – это ресторан.
– И кинотеатр тоже есть. В Лианозове. «Ашхабад» в Чертанове. «Тбилиси» – на Профсоюзной. Я уже четыре часа езжу.
– Но Тбилиси – это же не Азия.
– Все равно там жарко…
Он замолчал. Смотрел на Лору. У него было выражение, как у князя Гвидона, когда он, проснувшись, увидел вдруг город с теремами и церквами.
– Я так и знал, что вы подождете…
– Почему вы знали?
– Я видел ваши глаза.
С Невы дул осенний ветер.
Один и Другой стояли возле Лебяжьей канавки, как в свое время Пушкин с Мицкевичем, и смотрели вдаль.
Человек – часть природы, поэтому связан с ней и зависит от нее. Один и Другой стояли и зависели от осени, от ветра, от низких облаков. Тянуло на откровенность.
– Ирка сильнее меня, – говорил Один. – Она в полтора раза больше моего зарабатывает. Это меня унижает. Понимаешь?
– Понимаю, – согласился Другой.
– Во-вторых, у нее свободное расписание, и я никогда не знаю, где она бывает и что делает. Я хожу в прачечную, выбиваю ковры, купаю в ванне ребенка. Вот уже десять лет она хочет сделать из меня бабу, а я мужик. И она мужик. А женщины в доме нет. И когда я думаю, что нам придется так мучиться еще двадцать – тридцать лет, я падаю духом и мне не хочется жить.
По Неве прошел речной трамвайчик. Озябшие, нахохлившиеся пассажиры, втянув головы в плечи, стояли на палубе и, казалось, совершали воскресную прогулку кому-то назло.
– А с Верой – я бог! Когда она слышит, как я чихаю, у нее на глазах слезы от умиления. А когда она смотрит, как я ем, она смеется и говорит, что я широко кусаю. А раньше я никогда не думал о том, как чихаю, как кусаю. Я никогда не думал, что это может быть нужно еще кому-то, кроме меня. Понимаешь?
– Понимаю, – сказал Другой. Он тоже всегда думал, что жует и чихает исключительно для себя.
– В этой новой создавшейся ситуации я бы не хотел ставить в двойственное положение себя, и Ирку, и мою новую любовь, – продолжал Один, вдохновленный пониманием друга. – Это будет унизительно для всех троих. Я решил объявить Ирке, что я от нее ухожу. Разговор может быть тяжелый, поэтому будет лучше, если ты пойдешь со мной.
– Куда? – уточнил Другой.
– Ко мне.
– А зачем?
– Я же только что сказал: я хочу объявить своей жене, что я от нее ухожу.
– Если ты хочешь объявить своей жене, что ты от нее уходишь, то надо идти не к тебе, а ко мне.
– Почему? – не понял Один.
– Потому что сегодня утром твоя жена ушла от тебя ко мне. Теперь она моя жена.
По Лебяжьей канавке плавали чайки. Они были крупные, как утки, и не белые, а рябые. Один никогда не видел прежде таких чаек – должно быть, они перелетели с Финского залива на Неву, а с Невы перебрались на Лебяжью канавку.
Один смотрел на чаек и приспосабливал новую информацию к своей нервной системе.
– А почему я об этом ничего не знал? – спросил он после молчания.
– Я специально вызвал тебя, чтобы сказать. Сейчас ты уже все знаешь.
– А почему ты сразу не сказал?
– Я хотел, но ты все время сам говорил. Мне некуда было слово вставить.
– Хорош друг, – брезгливо сказал Один. – А я тебе верил.
– Я перед тобой безупречен, – заявил Другой. – Я давно любил Ирку, но моя любовь ни в чем не выражалась. Она даже не подозревала, что я ее люблю.
– А что ты в ней нашел? – заинтересовался Один.
– Она очень красивая.
– Кто? Ирка?
– У нее на лице выражение наивной доверчивости, и она постоянно задает глупые вопросы.
– Да? – раздумчиво спросил Один, как бы припоминая свою жену. – Ты не ошибаешься?
– Нет. Я почти убежден.
– Странно… А почему она ушла? Что она говорит?
– То же, что и ты.
– Ну все-таки… – выпытывал Один.
