Мы поднимаемся по лестнице и снова оказываемся в больничном холле с синими стенами, который разветвляется на три коридора. Андрей выбирает тот, что ведет направо. Доходит до самого конца и, отпустив мою руку, садится на корточки. Шарит под красным железным ящиком и, широко улыбнувшись, показывает мне свою находку – маленький ключик.
Вслед за ним я снова поднимаюсь, только на этот раз по железной лесенке, спрятанной за узкой дверью без опознавательных знаков. Я уже знаю, куда мы идем, и дело даже не в сквозняке, который кошкой ластится к ногам. Я просто знаю: мы идем на крышу.
Андрей откидывает квадратный люк в потолке и, ловко подтянувшись, выбирается первым. Я протягиваю руки, и он легко поднимает меня. На мгновение наши тела крепко прижимаются друг к другу, и я задерживаю дыхание.
На крышу падает снег. Снежинки почти незаметны на фоне бледного утреннего неба, но в темных волосах Андрея кажутся хлопьями пепла. Ветра нет. Холод мгновенно пробирается под куртку и обжигает щеки, словно кто-то прижал к ним ледышки.
Андрей подходит к краю крыши и опирается на перила. Внизу по рельсам мчится электричка, а сразу после путей начинается дачный поселок. Пахнет морозом.
– Я просто жалок, да? – Помолчав, Андрей оглядывается через плечо. – Егор всегда заставляет меня чувствовать себя жалким. Когда думаю о том, что он пережил… что переживает каждый день… чувствую себя ничтожеством.
– Почему?
– Ну, если сравнивать наши проблемы…
– Насилие бывает не только физическим, – тихо вставляю я.
– Ты бы знала, как меня достало, что все говорят, будто мне повезло. Типа мой отец – это такая фея-крестная. Взял меня к себе, купил дорогие вещи… Только разве это такой уж большой поступок? В том смысле, что… Ведь родители и должны так поступать, правда? Или не бросать с самого начала. Не думаю, что он не знал, как мы живем. Еще до того, как мама… – Андрей крепко сжимает перила и так низко нагибается над краем крыши, что я, не удержавшись, хватаю его за капюшон. Кажется, он этого даже не замечает. – Он ни разу меня не ударил, но я рядом с ним… как будто не могу возразить. Никогда. Я стараюсь, пытаюсь все время оправдать его ожидания, но он поднимает и поднимает планку. И смотрит на меня таким взглядом… Со смирением и презрением, что ли. Типа «что взять с такого неудачника».
– Но ты же не неудачник!
– Еще какой, – хмыкнув, Андрей отталкивается от перил. – Даже про театр ему не сказал. Изворачиваюсь, как могу, только бы он не понял, насколько сильно мне это нравится. Хочешь узнать почему?
– Почему?
– Он это отнимет. Он всегда отнимает то, что мне нравится, так что это секрет. Говорит, у него большие планы на мое будущее. Хирургия. Династия Суворовых! – Андрей корчит рожу и жестко добавляет: – Хрень. Не хочу я быть врачом! Не хочу «идти по стопам великого человека». Рядом с ним я так и останусь крошечным, незначительным, ничтожным. И все-таки… Имею ли я вообще право жаловаться? Сыт, одет, айфон новенький… По сравнению с Егором и многими другими мне и правда повезло, так почему я чувствую себя таким… таким…
Он не договаривает, но я, кажется, знаю, о чем он. Видела это там, на глубине…
– Несчастливым? – тихо спрашиваю я.
– Да, несчастливым.
Внизу по рельсам, грохоча, проносится товарный поезд. Я пытаюсь считать вагоны, но сбиваюсь после двадцатого. Пауза затягивается. Знаю, я должна что-то сказать, как-то его подбодрить или, может, обнять, но пошевелиться не могу.
– Если честно, я не знаю, что сказать, – с трудом выдавливаю я.
Андрей отмахивается:
– Тогда лучше вообще ничего не говори. – Он снова опирается на перила и делает глубокий вдох. – Тем более что ты как-то… не могу объяснить, но ты как будто видишь меня насквозь. Это пугает, блин. Чушь, конечно, но иногда мне кажется, что ты узнаешь, что я чувствую, раньше меня самого.
Я краснею. Если бы он только знал, насколько близок к правде…
– Магия вне Хогвартса? – неловко поддразнивает Андрей. – В таком случае, может, поделишься суперсилой?
Я с облегчением выдыхаю и нервно смеюсь. Вытягиваю руки перед собой, развернув их запястьями вверх, и в шутку говорю:
– Бери.
Я просто пытаюсь разрядить обстановку. Поддержать его задорный тон, сменить тему и вывести из моря одиночества на сушу, но он не улыбается. Берет мои ладони в свои и бережно поглаживает запястья большими пальцами. Хватает их крепче. Тянет меня к себе и, склонившись…
…це-лу-ет.
Сердце делает сальто назад. Его губы прижимаются к моим губам – холодные, нежные… Я замираю. Внутри меня взрываются краски. Я тянусь к нему всей душой, но тело словно застыло в испуге.
– Посмотри на меня, – тихо просит Андрей в мои губы. Его дыхание пахнет кофе.
Я поднимаю глаза.
– А теперь ответь на мой поцелуй.
И я подчиняюсь.
Мы возвращаемся, держась за руки. Оксана сразу это подмечает. На мгновение на ее лицо возвращается улыбка, но вкупе с тенями, залегшими под глазами, выглядит это жутковато. Холодный свет больничных ламп делает все вокруг каким-то потусторонним, даже нас самих.
