— Мое, — начальница пыталась в темноте оценить подобранную немецкую плащ-палатку. — Продержитесь?
— Шо шпрашивать? Только много бойшов дать не могу. Шама понимашь.
— Мне много не нужно. Я моряков с детства уважаю, но сейчас пластуны нужны. Аккуратно пойдем, без «полундры». И радиста бы…
— Я пойду, — сказал «Северок». — У Васильича дочура малая.
Женька молча глянул на начальницу. Она отрицательно качнула каской:
— Уговор был. Тем более плечо у тебя. Работай. Там двое подбитых сидят. Растряси гадов.
Они уползли. Восемь человек. Частью в немецких плащ-накидках, частью в своей выгоревшей форме. Пятеро десантников, вдоволь распробовавших вкус траншейной войны под Новороссийском и Керчью, Женька-«Северок», и единственный оставшийся в живых огнеметчик. И она, штатский старший сержант, фальшивая контрразведчица, воительница с открытой судьбой, вечно выбирающая способ умереть позамысловатей. Умеет собирать команду. В последний момент все-таки обернулась, нашла глазами. Сделала жест англоязычный, абсолютно чуждый коммунистической морали.
Да, мы их должны поиметь. Или будет наоборот, что абсолютно неприемлемо. А пока ты, Евгений Земляков, опять в тылу остаешься. Пусть и относительном.
Плечо Женьке бинтовал могучий десантник Леха, сразу предупредивший, что у них, у торпедистов, с бинтиками и прочими клистирами не очень-то выходит. Замотал криво, но надежно.
— Аккуратно прорезали. Ерундовина. До свадьбы заживет.
— Не тороплюсь. Чувства устояться должны.
— Верное замечание. Обстоятельный ты парень, что с «саперкой», что с девушками. Хоть по виду не скажешь. Без оптики-то трудно?
— Справлюсь, — с досадой сказал Женька. — Я фрицев от своих и без очков отличу. На слух.
— Тоже верно. Иди, клиенты заждались.
Дальше к западу, за Фиолентом, часто загрохотало — немецкая батарея ожесточенно обстреливала что-то на море.
— Шныряют наши катерники, — заметил Леха. — Прищемим немцу хвост.
— Прищемим, — согласился Женька и пошел к пленным немцам. Может, что умного поведают, пока не сдохли. Наследники Гёте, мля…
