В провинции Чихуахуа, в том месте, где тракт, что ведет из Толтепека, подходит к Рио-Гранде, переправа получила наименование Старого Брода Апачей. Произошло это потому, что он служил индейцам во время набегов — в Техас и обратно, в Старую Мексику. Место это не пользовалось доброй славой, и переправлялись здесь только те, кто по собственным причинам избегал переправляться у нового, Верхнего Брода.
Эту особенность быта местного пограничья хорошо знал и полковник Фульгенсио Ортега. Он не забыл об индейском «черном ходе», ведущем в Эль-Пасо. Оттого-то именно в этом месте он лично возглавил сторожевой пост.
Очень уж опытен был полковник Ортега. И энергичен. Недаром эти «дескамисадос», иначе говоря, голодные оборванцы, прозвали его Палачом из Камарго. Во всей провинции Чихуахуа не было другой личности, хоть вполовину столь же известной среди нерегулярных отрядов «руралес», то есть вонючих стервятников с пограничья.
В данный момент, вместе со своими людьми — дюжиной негодяев, столь далеких от понятий о пристойности и дисциплине, что лишь их вертикальное положение выдавало человеческую принадлежность, он лежал, развалившись у догоравшего костра, на котором подогревался ужин. Одни из его звероподобных солдат злобно перебранивались, вычищая содержание грязных вещмешков. Другие сидели на корточках вокруг расстеленного на земле серапе, икая да сетуя на невезенье в картах, величина которого измерялась очищенными початками кукурузы, сходившей у них за деньги. Вечерняя духота была невыносимой. Даже сейчас, когда солнце склонялось к закату, прячась за Рио, по-прежнему дышать было трудно. Слепни, поднявшись над ближайшей канавой, все еще роились вокруг и жалили, словно бешеные лисы. Ситуация была самой безнадежной. За весь этот долгий день, что они потеряли здесь, у переправы, ни одна рыбешка не попалась в расставленные сети — ни один путник из Толтепека не попытался проехать через грубую баррикаду, установленную поперек тракта.
— Volgame! — изрек Ортега. — Во имя божье, ну и тягучая же работенка, а, Чиво?
Названное имя означало по-испански «Козел», и бородатый бродяга, отозвавшийся на него, внешне вполне ему соответствовал.
— Верно, хефе1, — кивнул он. — Но под вашим руководством учишься терпеть. И голодать. И прятаться. И выносить укусы мух. И вшей. Тому, как вместо денег пользоваться початками. Как жить на одной воде, не разбавляя ее текилой. Словом, многому, экселенсе2.
Осклабившись, Ортега наотмашь вытянул его по лицу тяжелой рукоятью своей плети. Удар рассек кожу, хлынула кровь.
— И еще — хорошим манерам, — негромко добавил полковник.
Чиво сплюнул в пыль.
— Си, — сказал он. — Да, и хорошим манерам.
Но вот часовой на баррикаде крикнул начальнику о том, что по дороге кто-то движется.
— На чем? — спросил Ортега, не меняя позы.
— На повозке, запряженной мулом.
— Сколько их?
— Двое. Мужчина и мальчик. Думаю, собирают валежник.
— Ба! Пусть проезжают.
— Мы не станем обыскивать телегу, хефе?
— Чего ради? Дров?
— Нет, хефе — ради Него; ведь это индейцы едут.
В мгновение ока Ортега был на ногах. Еще миг — и он стоял уже на баррикаде, а Чиво вместе с прочими, что сгрудились сзади. Все молча следили за приближением маленькой повозки, запряженной мулом. Начни они рычать или шумно пыхтеть, это показалось бы естественным — так явно напоминали они стаю диких волков.
Сидя на козлах повозки, Диас побледнел и с опаской повернулся к своему малолетнему сыну.
— Чамако, — сказал он. — Там впереди — злые люди, они поджидают нас. Может случиться беда. Если что — скрывайся в кустах. Это враги нашего предводителя.
— Ты их знаешь, папа? Это враги нашего Пресиденте?
— Я знаю того, что стоит с кнутом. Это Ортега.
— Палач, — шепотом произнес мальчик ненавистное имя.
А Хулиано Диас, замедлив ход упряжки, ответил, не поворачивая головы и не сводя глаз с солдат на баррикаде.
— Си, ихо3. Это он, убийца из Камарго. Если тебе дорога жизнь, не произноси вслух имени Эль Индио, кроме как проклиная. Эти люди охотятся за ним.
«Эль Индио» было любимым прозвищем, данным неимущими революционному президенту, которого они привели к власти ценою собственной крови. И теперь он отчаянно боролся за жизнь своего правительства и за те свободы, которые стремился даровать «дескамисадос» со всей Мексики, будь они индейцы, как он сам, Хулиано и Чамако Диас, или люди с испанской кровью, или белые. Для малолетнего подростка Чамако Эль Индио был подобен Христу, только более реален. Он никогда не видел ни того, ни другого, но был уверен, что отдаст жизнь за своего Пресиденте — пожалуй, еще скорее, чем за Создателя.
Он кивнул головой, отвечая на предостережения отца, храбрясь, насколько это было возможно для десятилетнего юнца, которому довелось встретиться с Палачом из Камарго.