— Да, я собрался на рыбалку. — Он смеется: — Прям как новый вариант анекдота про двух глухих, а?
Берю в отличной форме. Ни малейшего намека на похмелье. Он свеж, как форели, которых надеется поймать. Свеж, если забыть про его щетину, грязь и налитые кровью глаза.
— Слушай, — шепчет он, — как ты смылся из дома? Дверь заблокирована стулом.
— Я переоделся привидением, как один мой знакомый дурак. Это позволяет проходить через стены.
Он пожимает плечищами безработного грузчика.
— Да ладно тебе, хватит вспоминать эту историю. Или амур убил твой юмор?
Довольный своей шуткой, он отравляет утренний воздух несколькими вдохами и выдохами с перегаром.
— Я бы выпил перед рыбалкой кофейку, но, чтобы разобраться в этом лабиринте, нужен дипломированный гид.
— Пошли, — командую я.
— Это куда?
Не отвечая, я подвожу его к окну с толстыми решетками.
— Это и есть кабинет старухи? — спрашиваю.
— Ес, корешок, — отвечает мой напарник, делающий успехи в английском.
— В какую картотеку она положила свою шкатулку?
— В ту, что слева…
Я осматриваю просторную комнату с помпезной мебелью и портретами людей с серьезными минами. Мои глаза останавливаются на замке. Особо надежная штуковина. Я морщусь. Ее вилкой не откроешь. Толстяк, проследивший за моим взглядом и гримасой, улыбается.
— Не хило, а?
— Как открывается картотека?
— Рычагом, который ты можешь видеть наверху.
И вдруг мой Берюрье становится серьезным, как месье, которому рассеянный хирург по ошибке вместо миндалин удалил яйца.
Я отмечаю эту перемену.
— Что с тобой, Толстяк?
— Не падай, я тебя сейчас поражу.
Только две вещи в мире способны вогнать меня в дрожь: когда моя Фелиси сообщает, что заболела, и когда Берю объявляет, что собирается меня удивить.
Так что я стучу зубами, как старая цыганка кастаньетами, и осторожно спрашиваю:
— Что ты собираешься делать?
Берю переживает решительный момент. Он сворачивает спиннинг и сует его между решетками окна. Оно закрыто неплотно, и открыть его — детская игра.
— Не шевелись, — повторяет он, что совершенно излишне, поскольку я делаю не больше движений, чем оперный тенор, исполняющий арию.
Он просовывает руку внутрь, закрывает один глаз и начинает медленно отводить свой спортивный снаряд.
Резкий рывок, крючок летит, короткий свист, и за ним сразу следует крик боли.
Слишком увлекшись прицеливанием, Берю не заметил, что леска, на конце которой трехконечный крючок, волочится по земле. Когда он стал забрасывать, крючок поднялся между ног и оторвал кусок его брюк, а кроме того, и кусок его тела.
Обалдевший, смущенный, раненый (дамы, успокойтесь, рана не очень опасна), обескураженный, ощипанный Толстяк смотрит на куски ткани и другой вещи, болтающиеся на крючке.
— Если ты ловишь форель на это, — говорю, — то я жалею, что ел ее.
Обиженный, он справляется с болью и начинает операцию заново, внимательно следя за крючком.
Вжик!
Забросил. Крючок пролетает в нескольких сантиметрах от рычага картотеки.
— Самую малость не хватило, а? — возбуждается Толстяк, враз забыв о своем ранении.
Он наматывает леску. Коварный крючок падает с картотеки на бюро и цепляется за рога бронзового оленя, служащего чернильницей. Берю дергает, чернильница падает, персидскому ковру миссис Мак-Геррел настает хана.
— Будут плач и зубовный скрежет, — говорит Толстяк, подтягивая оленя к себе.
Он ласково поглаживает животное. В конце концов, олень в некотором роде является его эмблемой.
— Надо повторить, — говорит он. — Прям как на ярмарке, а, Тонио? Когда ловишь удочкой маленькие вещицы…
Я разрешаю ему продолжать, потому что система хороша. Он повторяет операцию еще дважды, потом — чудо из чудес — один из концов крючка цепляется за ручку рычага. Он тянет, картотека открывается, крючок отцепляется.
— Ловко, а? — торжествует мой доблестный товарищ, хлопая меня по спине.
Я смотрю на часы. Почти семь. Мак-Геррелы, их друзья и слуги скоро перейдут в вертикальное положение, если это еще не произошло.
К счастью, кабинет находится в углублении и из окон фасада нас заметить невозможно. Засечь нас могут только снаружи.
— Ты видишь шкатулку? — спрашивает Толстяк. Я ее вижу.
— Теперь надо вытянуть ее, но не уверен, что леска выдержит…
Лично я твердо уверен, что леска лопнет. Прикидываю расстояние, отделяющее это окно от нашего. Метра четыре. Обидно!
Берю и я держим военный совет.
— Как видишь, — говорит мой друг, — в идеале было бы достать лопатку, какой пекари месят тесто.
— Есть лучший вариант, — отрезаю я. — Найди мне веревку длиной метров в шесть.
— Где?
— Где хочешь!
Подкрепленный этим советом, снайпер уходит.
У меня начинают слегка трястись поджилки. Я говорю себе, что, если меня застукают во время операции, будет большой шухер.
К счастью, Берю возвращается очень быстро, неся моток веревки.
— В гараже, — лаконично объясняет он.
Я благодарю его таким же лаконичным кивком и превращаю веревку в лассо, завязав на одном ее конце скользящий узел.
— Можно подумать, ты снимался в вестрене! — говорит Берю.
— В вестерне, — поправляю я сквозь зубы.
— Ты можешь мне объяснить?
— Если нельзя подцепить шкатулку, можно это сделать со шкафом.
