Тот (никак не могу называть в женском роде столь отвратительное существо) бурчит что-то, что может сойти за ответное приветствие после дезинфекции девяностоградусным спиртом, и добавляет:
— Феликс, подними меня, я хочу видеть!
Гигант с головой микроба нажимает на рычаг, кресло принимает полувертикальное положение, и китообразное в нем оказывается сидящим.
В соседней комнате начинается движение, потом дверь открывается и возникает Берта Берюрье. Удивительное зрелище — ББ в ночной рубашке. Одна из ее недисциплинированных грудей вываливается в вырез.
— О! — восклицает Толстякова корова. — Да это же комиссар! По какому случаю?
— Мне нужен Бенуа, — объясняю я с максимумом сдержанности в словах и жестах.
— Сандр! — снова вопит Ящерица.
— Н-ну! — мычит сонный Берю.
Толстуха указывает мне на катафалк.
— Представляю вам мою сестру Женевьев.
Из-под грязного одеяла высовывается рука. Она толстая, как перина, а пальцы, слипшиеся от пота, уже не помнят времени, когда были автономными.
Я беру клешню и отпускаю, уверяя, что счастлив познакомиться.
Волосы Берты накручены на бигуди. Она поправляет их полным женственности движением, потом поднимает рубашку и чешет свой зад.
Из соседней комнаты выходит парикмахер Альфред в обалденной синей шелковой пижаме. Этот малый элегантен даже в постели. За ним следуют его жена, потом толстый пацан, близорукая девочка и старик, забывший в стакане свою вставную челюсть.
Откуда вылезли все эти люди? Мне становится страшно.
Когда проведешь бессонную ночь, такая галерея монстров производит особо сильное впечатление.
— Эй, Берю, — кричу я, — ты идешь или нет?
Недисциплинированный отвечает вопросом, в котором идет речь о самой мясистой части его тела. Наконец он выходит.
— Зачем ты приперся в этот бордель? — удивляется Жирдяй.
Я восхищаюсь бесконечным богатством французского языка, позволяющего с максимальной точностью давать определения людям и вещам.
— Я приехал забрать тебя для срочного расследования. Через три четверти часа мы вылетаем. Одевайся быстрее.
Он исчезает.
— А куда именно вы его везете? — спрашивает Толстуха.
— В Глазго, — отвечаю я.
— Черт! В Японию!
К счастью, здесь есть Феликс-ящерица, готовый исправлять географические ошибки свояченицы.
— Ты чё, тронулась, Берта? Это в Дании.
— А что дальше? — беспокоится коровища.
— Дания, разумеется, — просвещает ее образованный родственник. — Если бы ты хоть раз видела карту мира, то знала бы.
Из комнаты галопом выбегает Берю.
Он в спешке задевает рычаг ортопедического кресла, то резко возвращается в первоначальное положение. Раздается жуткий грохот, будто взорвался весь квартал. Сестра ББ громко жалеет Берту, которой достался такой муж, уверяет, что такой идиот не имеет права жить и на месте сестры она давно бы выгнала его.
— Сматываемся, — говорит Толстяк, когда Женевьев уже начинает хрипеть.
— Твой свояк микроцефал?
— Ничего подобного, — говорит Берю. — Он слесарь-сантехник.
Наш самолет летит высоко, его турбины работают нормально, горючего достаточно, чтобы долететь до Шотландии, а стюардесса такая хорошенькая, что от ее вида зачесались бы ладони даже у безрукого.
Я смотрю на ее великолепные формы периодически, потому что, следуя примеру Берю, задаю храпака. Этот трехчасовой сон немного приводит меня в форму. Наконец динамик начинает трещать и советует господам пассажирам пристегнуть ремни, потому что скоро Глазго. Я бужу Берю, и это кладет конец сомнениям командира экипажа относительно режима работы его моторов. Жирдяй так храпел, что одна глуховатая американка спросила над Па-де-Кале, все ли нормально с турбинами.
— Опусти воротник пиджака! — говорю я ему. — Ты похож на замерзшего клошара.
Мастодонт подчиняется.
— А теперь? — спрашивает он, сняв шляпу, грязную, как помойное ведро, чтобы привести в порядок свои волосы.
— Теперь ты похож просто на клошара. — Я замолкаю, окаменев. — Эй, приятель, ты ж забыл надеть рубашку!
— Опять ты хреноту порешь? — ворчит Толстяк.
Говоря это, он проводит рукой по груди и отдает себе отчет в очевидности.
— Черт, в спешке сборов…
Под пиджаком у него только галстук на поросячьей шее, правда хорошо завязанный.
— Это заметно? — беспокоится мой напарник.
— Не особо, — говорю, — потому что благодаря твоему густому волосяному покрову кажется, что на тебе мохеровый свитер. Придется тебе покупать рубашку, Толстяк.
Он обещает это сделать, и мы приземляемся.
Пройдя через таможню, мы замечаем высокого типа в одежде шофера из богатого дома, расхаживающего по залу. В тот самый момент, когда я заметил типа, громкоговоритель сообщает, что шофер фирмы «Херст» ждет мистера Сан-Антонио в большом зале, чтобы предоставить в его распоряжение машину.
Я подхожу к дылде, называюсь, и он почтительно приветствует меня.
Пять минут спустя я получаю ключи и бумаги на импортную черную «бентли» размером с катафалк.
Толстяк раздувается от гордости.
— В ней я буду выглядеть как английская королева, — заявляет он.
— Боже, храни королеву, — вздыхаю я.
Майбексайд-Ишикен, миленький городок с пятью тысячами жителей, находится километрах в пятидесяти от Глазго.
