— Это все? — спросил король.
— Есть еще постскриптум, — ответил сэр Уильям.
— Прочтите и его… Если только…
Он сделал жест, означающий, по-видимому: «Если только он не предназначен для леди Гамильтон лично».
Сэр Уильям опять взял письмо в руки и прочел:
— Теперь все? — осведомился король.
— Все, ваше величество, — ответил сэр Уильям.
— Над этим письмом стоит поразмыслить, — заявил король.
— Тут советы истинного друга, ваше величество.
— Мне кажется, что лорд Нельсон обещал быть больше чем нашим другом, дорогой мой сэр Уильям: он обещал стать нашим союзником.
— И обещание свое он выполнит… Пока лорд Нельсон и его флот находятся в Тирренском море и у берегов Сицилии, ваше величество может не опасаться, что это побережье будет обстреляно французами. Но, государь, через полтора-два месяца лорд Нельсон должен получить новое назначение. Поэтому следовало бы не терять время.
«Право же, можно подумать, что все они сговорились», — шепнул король кардиналу.
«А если и сговорились, тем лучше», — ответил кардинал так же тихо.
«Скажите-ка начистоту, каково ваше мнение насчет этой войны, кардинал?»
«Я полагаю, государь, что, если австрийский император сдержит свое обещание, а Нельсон будет тщательно оберегать ваши побережья, тогда и впрямь предпочтительнее атаковать и застигнуть французов врасплох, чем ждать, пока они на вас нападут».
«Значит, вы желаете войны, кардинал?»
«Мне кажется, при данных обстоятельствах самое худшее — ждать».
— Нельсон желает войны? — спросил король у сэра Уильяма.
— Во всяком случае, он горячо и искренне советует начать ее.
— Вы желаете войны? — обратился король к сэру Уильяму, продолжая расспрашивать его.
— Как английский посол я скажу «да», зная, что это соответствует желаниям моего государя.
— Кардинал, — сказал король, пальцем указывая на умывальный таз, — будьте добры, налейте в таз воды и подайте его мне.
Кардинал беспрекословно исполнил просьбу Фердинанда, и король, засучив рукава, стал мыть руки, с каким-то неистовством потирая их.
— Видите, что я делаю, сэр Уильям? — спросил он.
— Вижу, государь, — ответил посол, — но не вполне понимаю.
— Так я вам объясню, — медленно произнес король. — Я поступаю, как Пилат: умываю руки.
Генерал-капитан Актон не забыл приказания, данного ему утром королевою, и созвал государственных инквизиторов в «темную комнату».
Собрание было назначено на девять, но — прежде всего из желания выслужиться, а также из страха за самих себя — каждому хотелось явиться первым, так что в половине девятого все трое были уже на месте.
Этих трех человек звали князь ди Кастельчикала, Гвидобальди, Ванни. Имена их остались в памяти неаполитанцев как самые ненавистные и должны быть начертаны историком на медных таблицах в назидание потомству наравне с именами таких, как пресловутые Лафема и Джефрис.
Князь ди Кастельчикала, самый знатный и потому самый презренный, был послом в Англии, когда королева, желая воспользоваться одним из наиболее аристократических имен Неаполя для темных дел, как государственных, так и своих личных, отозвала его из Лондона. Ей требовался человек с громким именем, готовый всем пожертвовать ради удовлетворения своего тщеславия и испить до дна чашу позора, лишь бы там, на дне оказались золото и монаршие милости. Королева подумала, что князь ди Кастельчикала здесь подойдет как нельзя лучше, и тот согласился не раздумывая: он понял, что иной раз выгоднее опуститься, чем подняться, и, рассчитав, как может королева отблагодарить человека, готового стать орудием ее мести, превратился из князя в сбира, из посла — в шпиона.
Гвидобальди не пришлось ни опускаться, ни подниматься, принимая сделанное ему предложение: то был несправедливый судья, недобросовестный чиновник, и он остался таким же подлым, каким и был всегда. Но, будучи удостоен королевского благоволения, став членом Государственной джунты, вместо того чтобы быть простым судейским, он получил более обширное поле деятельности.
