Ванни взревел было, но, не собираясь прекратить допрос, тут же овладел собой, хоть и продолжал раздраженно размахивать правой рукой, в которой держал табакерку.
— Вы племянник Франческо Караччоло?
— Да, господин маркиз, имею честь приходиться ему племянником, — спокойно ответил Николино, поклонившись.
— Часто вы с ним видитесь?
— Как только могу.
— Вам известно, что он заражен дурными идеями?
— Мне известно, что это самый честный человек во всем Неаполе и, не считая вас, господин маркиз, самый преданный слуга его величества.
— Слыхали вы, что он имел дело с республиканцами?
— Да, в Тулоне он мужественно сражался против них и в этих битвах заслужил чин адмирала.
— Вижу, что вы так ничего и не скажете, — сказал Ванни, словно приняв какое-то внезапное решение.
— Как? Вы считаете, что я говорю слишком мало? А ведь говорю здесь почти что я один.
— Я хотел сказать, что добротой мы не добьемся от вас никаких признаний.
— И силой тоже, предупреждаю вас.
— Николино Караччоло, вы не знаете, до чего обширны мои полномочия как судьи.
— Нет, я не знаю, до чего может быть обширна тирания короля.
— Николино Караччоло, предупреждаю, что буду вынужден прибегнуть к пытке.
— Что же, маркиз, прибегните к ней, все-таки пройдет какое-то время, ведь в тюрьме так скучно!
И Николино Караччоло потянулся, зевая.
— Маэстро Донато! — вскричал выведенный из терпения фискальный прокурор. — Покажите подсудимому камеру пыток.
Маэстро Донато потянул за шнурок, занавеси распахнулись, и Николино увидел палача, двух его помощников и страшные орудия пытки.
— Вон оно что! — промолвил Николино, решивший не отступать ни перед чем. — Кажется, весьма любопытная коллекция. Можно взглянуть поближе?
— Сейчас вы раскаетесь, что увидели ее слишком близко, несчастный закоренелый грешник!
— Ошибаетесь, маркиз, — возразил Николино, тряхнув своей прекрасной благородной головой, — я не раскаиваюсь ни в чем, я ограничиваюсь презрением.
— Донато, Донато! — крикнул фискальный прокурор. — Возьмите подсудимого.
Решетка заскрипела на петлях и распахнулась, соединив комнату допроса с камерой пыток. Донато подошел к узнику.
— Вы чичероне? — спросил юноша.
— Я палач, — ответил маэстро Донато.
— Маркиз Ванни, — сказал Николино, чуть побледнев, но с улыбкой на губах и ничем не выдавая своего волнения, — представьте меня господину; по законам английского этикета он не может ни разговаривать со мною, ни дотронуться до меня, пока я не буду ему представлен, а мы, как вам известно, с момента прибытия ко двору супруги английского посла живем по английским законам.
— Пытать его! Пытать его! — взревел Ванни.
— Маркиз, — заметил Николино, — мне кажется, своей поспешностью вы лишаете себя большого удовольствия.
— Какого? — прошипел Ванни, задыхаясь.
— Удовольствия самолично объяснить мне применение всех этих мудреных машин; как знать — может быть, такого объяснения окажется достаточно, чтобы сломить то, что вы именуете моим упорством?
— Ты прав. Но тем самым тебе удастся отсрочить час, которого ты страшишься.
— Предпочитаете приступить немедленно? — спросил Николино, пристально глядя на Ванни. — Что касается меня — мне безразлично.
Ванни потупился.
— Нет, — ответил он, — пусть не говорят, что я отказал обвиняемому — как бы ни был он преступен — в отсрочке, о которой он просил.
На самом деле Ванни понимал, что описание мук, которым он собирается подвергнуть свою жертву, сулит ему ядовитую радость, сладкое предвкушение мести, ведь он предварит физическую пытку пыткой душевной, которая, быть может, хуже первой.
— Я так и думал, — сказал Николино, усмехнувшись, — что разумным рассуждением можно от вас добиться всего. Начнем же, господин фискальный прокурор, с каната, прикрепленного к потолку и намотанного на блок.
— С него-то мы и начинаем.
— Как совпадают наши мысли! Вы говорили, что этот канат…
— Это, мой юный друг, так называемая дыба.
Николино поклонился.
— Руки жертвы связывают за спиной, к ногам привязывают более или менее увесистый груз, канатом поднимают человека к потолку, потом постепенно, рывками, опускают, пока он не окажется на фут от земли.
— От этого рост людей, вероятно, сразу увеличивается… А что это за каска, висящая у стены? Как она называется?
— Это cuffia del silenzio[92] — очень удачно названная так, ибо чем сильнее боль, тем меньше преступник может кричать. На голову подсудимого надевают эту железную коробку, а с помощью винта она делается все теснее; на третьем обороте глаза у пытаемого вылезают из орбит и язык — изо рта.
— Бог мой! Что же должно происходить при шестом обороте? — все так же насмешливо спросил Николино. — А это железное кресло с торчащими гвоздями и с жаровней под ним тоже идет в дело?
— Сейчас увидите. На него сажают раздетого донага заключенного, крепко привязывают его к ручкам кресла, а в жаровне разводят огонь.
— Это не так удобно, как решетка святого Лаврентия: вы не можете переворачивать пытаемого с боку на бок. А эти клинья, колотушки и доски?
