— Нет нужды говорить мне, кто вы такой, сударь. Я знаю это так же, как знает весь Неаполь. Я спрашиваю вас не кто вы, а чего вы хотите?
— Ваше превосходительство! Его величество король, не имея места на борту «Авангарда», чтобы взять меня с собою на Сицилию, послал меня к вашему превосходительству с просьбой…
— Король не просит, сударь, король приказывает. Где приказ?
— Приказ?
— Да, я вас спрашиваю — где он? Посылая вас ко мне, он, без сомнения, дал вам приказ. Король хорошо знает, что без приказа я не приму на борт моего корабля такого негодяя, как вы!
— У меня нет приказа… — растерянно проговорил Ванни.
— Тогда отваливай!
— Ваше превосходительство!
— Отваливай! — повторил адмирал и, обратившись к матросу, добавил: — Если после того, как ты третий раз дашь команду, этот человек не удалится — открыть огонь!
— Отваливай! — закричал матрос.
Лодка отплыла.
Всякая надежда была потеряна. Ванни вернулся домой. Жена и дети не ожидали его увидеть. У этих людей, требующих головы своих ближних, так же есть семьи, как и у всех других. Уверяют даже, что иногда этим людям не чужда супружеская любовь и отцовские привязанности… Жена и дети бросились к нему, удивленные его возвращением.
Ванни заставил себя улыбнуться и объявил им, что он едет вместе с королем; но, так как отъезд из-за встречного ветра состоится, вероятно, не раньше ночи, он вернулся, чтобы собрать кое-какие бумаги, которые в спешке не успел найти.
Именно эта причина и побудила его вернуться, сказал он. Ванни обнял жену и детей, вошел в свой кабинет и заперся там.
Он только что принял страшное решение — покончить с собой.
Некоторое время он шагал из кабинета в спальню и обратно (комнаты сообщались), обдумывая род смерти: в его распоряжении были веревка, пистолет, бритва.
Наконец он остановился на бритве.
Он сел за свой письменный стол, поставил перед собой небольшое зеркало и положил рядом бритву.
Затем, окунув в чернила перо, которое столько раз подписывало смертные приговоры другим, составил смертный приговор себе в следующих выражениях:
По прошествии двух часов жена Ванни, обеспокоенная тем, что дверь кабинета ни разу не отворялась, и особенно тем, что оттуда не доносилось ни звука, хотя она все время прислушивалась, постучала в дверь.
Ответа не было. Она позвала — то же молчание.
Тогда она попыталась проникнуть через дверь спальни — спальня была заперта так же, как и кабинет.
Слуга предложил выбить стекло и проникнуть в комнату через окно.
Оставалось прибегнуть к этому средству или вызвать слесаря, чтобы взломать дверь.
Опасаясь несчастья, избрали путь, предложенный слугой. Стекло было разбито, окно растворено. Слуга влез в кабинет и тотчас же, испустив крик, отпрянул к окну.
Ванни сидел, откинувшись и склонясь на ручку кресла, с перерезанным горлом. Он перерезал себе сонную артерию бритвой, которая лежала рядом, на полу.
Кровь залила стол — тот, за которым столько раз взывали к крови; по зеркалу, перед которым Ванни вскрыл себе артерию, стекали красные брызги; письмо, в котором он сообщал причину самоубийства, было запятнано кровью.
Смерть наступила почти мгновенно, без конвульсий, без страданий.
Бог, который был к нему суров, предоставив как единственное убежище — могилу, был, по меньшей мере, милосерден, послав прокурору такие последние минуты.
«Кровь Гракхов породила Мария», — сказал Мирабо. Кровь Ванни породила Спецьяле.
Быть может, для единства нашего повествования следовало бы вывести вместо Ванни и Спецьяле одного человека; но неумолимая история требует, чтобы мы констатировали тот факт, что Неаполь предоставил своему королю двух Фукье-Тенвилей, тогда как Франция дала Революции только одного.
Урок, который судьба преподала Ванни, был забыт. Порою недостает палачей, чтобы приводить в исполнение приговоры, но никогда нет недостатка в судьях, чтобы эти приговоры выносить.
На другой день, к трем часам пополудни, погода прояснилась и подул попутный ветер; английская эскадра, снявшись с якоря, вышла в открытое море и исчезла за горизонтом.
Отъезд короля, хотя этого события и ждали последние два дня, привел Неаполь в полное оцепенение. Пока английские суда стояли на якоре, народ, толпившийся на набережных, все еще надеялся, что король, тронутый их мольбами и заверениями в преданности, изменит свое решение и не покинет столицу; люди оставались на берегу до тех пор, пока последнее судно не скрылось за туманным горизонтом, и лишь тогда, печальные и безмолвные, стали расходиться. Они все еще находились в подавленном состоянии.
